Страна отцовских грёз (Предисловие)

Сергей Ян

СТРАНА ОТЦОВСКИХ ГРЕЗ

(путевые заметки)

2002 г.

 

 

                                                                                           Моим родителям  –

                                                                                           Отцу  Ян Дюнхо

                                                                                           и матери Чан Боксун

 

                                                            *  *  *

 

                                                 По тоненькой ниточке

                                                 В небо отправил письмо.

                                                 Сорок лет сторожу  облака

                                                 А ответа все нет…

 

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Две родины,  два языка,  два стиля поведения… Всё это мы — поколение корейцев, ро­дившихся на Сахалине после окончания Второй мировой войны.  Земля, чужая для наших отцов, стала нашей Роди­ной, отчим домом. Здесь живут наши дети и внуки. Но невольная ностальгия, переданная от родителей, необъяснимо гложет наши души, заставляя в неясной на­дежде обращать свои взоры к Корее… Какая она, Родина моего отца? Страна его грез, его Шамбала.  Страна, в которую он так и не попал, скон­чавшись от непосильной работы и болезней задолго до перестройки, в 1979 году. Сахалин — бывшая территория Японии, куда его насильно при­везли добывать уголь в шахтах, где он прожил ещё тридцать шесть лет и вырастил восемь детей, так и не стал для него родным. В первые послевоенные годы отец с нетерпением ждал отправки в Корею, однако «холодная война» и «железный занавес» внесли  жестокие кор­рективы в его жизнь.

В то время, когда сын старательно пел в школьном хоре: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек»,   ему выдали «Вид на жительство», и стал мой отец челове­ком «Без Гражданства» — человеком без Родины. Во времена «Хрущёвской оттепе­ли» он пытался разыскать своих близких в Южной Корее через международный Красный Крест в Японии, через Министерство Иностранных Дел СССР, но самое «свободное и справедливое общество на земле» не позволило ему увидеться с родными. МИД СССР имел честь сообщить отцу о том, что дипломатические отношения между Республикой Корея и Советским Союзом не установлены, тем самым, давая понять, что  нет никакой возможности помочь найти родных ему людей в несуществующей, для дипломатов, стране. Бдительные товарищи из «со­ответствующих» органов посоветовали не проявлять излишней настойчивости в поисках, а сосредоточиться на судьбе подрастающих детей.

Это были не просто советы. До сих пор неизвестна судьба сорока человек, открыто изъя­вивших в 1975 году желание выехать через Японию в Южную Корею. Сначала взрослых поместили в областную пси­хиатрическую больницу, а потом всех — и взрослых и детей, депор­тировали в КНДР и их судьба до сих пор никому неизвестна. Действительно,  разве может у нор­мального человека возникнуть желание, уехать из самой свободной и прогрессивной державы в капиталистичес­кую Корею? Нас учили, что трудящиеся всего мира мечтают о такой счастливой жизни, как в Советском Союзе.  Чувство ностальгии в то время ассоцииро­валось только с белой эмиграцией.

После Сеульской олимпиады мы неоднократно пытались отыскать своих родственников  в Корее, но тщетно. Во вре­мя последней войны на Корейском полуострове армия Ким Ир Сена — Великого вождя корейских коммунистов, поддер­живаемая советским воинскими соединениями и дивизиями китайских «добровольцев», не жа­лея никого, смерчем пронеслась по Южной Ко­рее.  С тех пор к разрозненным и без вести пропавшим се­мьям прибавились ещё сотни тысяч человек. Война, начавшаяся с разрешения, полученного от Сталина, унесла миллионы жизней ни в чем не повинных людей.  Северная Корея получила мандат на убийство детей, женщин, стариков во имя торжества коммунистических идей, во имя торжества справедливости и гуманизма.  Или были ещё какие-то иные, непостижимые нам, простым смертным, цели, позволяющие, вот так, запросто, убивать миллионы  людей. Возможно, что все наши родные погибли или пропали в трагической, бес­смысленной бойне, закончившейся окончательным разделом некогда единой страны на два враждебных государства. На родине  отца, в Пуса­не, оставались родители, братья и сестра. Где они сейчас, помнят ли о своём сыне и брате? Скорее всего, они уже никогда не узнают о моем отце, а мы ничего не узнаем о своих родных в Корее.

Отец, папа! Безвинный человек, неведомо зачем, унесённый ветром войны на чужбину, слезинка в море человеческих страданий, жертва политических амбиций «вершителей судеб» мира. Советский Союз, США, Япония и Корея, — четыре страны, до самой его смерти, за тридцать четыре года после окончания войны, так и не решили вопрос о его возвращении на родину. Ни увидеться с родителями, ни позвонить, ни написать письма, ни услышать родные голоса, на Сахалине старательно глушили  все передачи сеульского радио – разве люди так поступают, у вас просто нет сердец!   Может  кому-то станет плохо, если соединятся разделённые войной семьи и счастье войдёт в их дома. Обычное, простое человеческое счастье: жить в родном доме, ухаживать за престарелыми родителями, проявляя заботу, любовь и сострадание, проводить их в последний путь…

Помню, как мы смотрели первые телемосты «Сеул — Южно-Сахалинск».

-Омони! Омма! — кричали на весь мир, сквозь полувеко­вое ожидание наши седовласые старики.

— Мама! Мама! Это я! Ваш сын.

-Да. Ты мой сын! Ты мой сын! — доносился из-за моря слабый старческий голос.

-Как вы жили без меня? Простите меня – и земной поклон, и рыдания…

Слёзы, горе и радость одновременно.  Я не мог досмотреть до конца ни одного телемоста. Я их ждал и не смотрел. Тогда всем нам хотелось только одного: что­бы наконец-то встретились все разлучённые войной люди, и мы не были готовы к новым, грядущим расставаниям. Потом  встречали первые самолёты из Кореи и провожали на ро­дину  своих родственников. Мне уже некого было провожать, мои родители скончались молодыми ещё до «перестройки», но я вместе с другими стоял, держась за холодные металлические прутья ограды аэропорта,  и смотрел… смотрел. В каждом голосе, зовущем родных, мне слы­шался голос отца. В каждом старике, улетающем в Корею, я узнавал его облик.  Вот он, сутулясь, поднимается по шатким ступеням трапа, оборачивается и со счастливой улыбкой машет мне рукой…

— Идите домой, я скоро вернусь, — кричит он. Нет, это не он. Отец был повыше…

Сколько их таких, не до­живших до этих счастливых дней…

С тех пор прошло десять лет. Мои друзья уже неоднократно летали в Корею. Некоторые из них пересели­лись туда навсегда, а я всё как-то не решался вот так «про­сто» получить визу, сесть в самолёт  и праздным турис­том сойти по трапу на землю, о которой мечтал отец. Но всему есть начало и есть конец. Сегодня нас, чьи родители покоят­ся в Сахалинской земле, в организованном порядке направ­ляют в Корею для знакомства с «исторической» родиной. Мне не нравится словосочетание «историческая родина». Какая же она «историческая» если там родился мой отец. А я сын своего отца и Корея – моя родина, такая, как и Сахалин.  Осенним днём, зах­ватив с собой горсть земли с холодной отцовской могилы, в страну его мечты летит старший сын…

Какая она, страна отцовских грёз?

 

Республика Корея

  

ВСТРЕЧА

20.11.96г.

Наше путешествие в Корею началось холодным ветре­ным днём  с тесного, неуютного «накопителя» в международном секторе Южно-Сахалинского аэропорта. Три часа, проведённые в этом мрачном, продуваемом сквозняками помещении могут надолго отбить охоту к заграничным поездкам любому, отнюдь не избало­ванному изысканным сервисом, сахалинцу. Кроме нас, восьмиде­сяти восьми «туристов», направляющихся в Корею под эги­дой Красного Креста Кореи и Общества разделённых семей, по­садки в самолёт ждут ещё сорок-пятьдесят человек. Это бизнесмены с  неумолкающими телефонами, шумные суетливые «челноки», чуть подвыпившие рыбаки – сменный экипаж краболова  и  сахалинские корейцы, отправ­ляющиеся на историческую родину в поисках средств к существованию.

После утомительного ожидания, уютный светлый салон «Боинга» авиакомпании «Азиана» кажется раем.  Ровный гул двигателей, небольшой разбег — и вот уже под нами  родной сахалинский ландшафт, прошитый чёрными строчками дорог. Сопки, речки и озёра — всё белое искристое.  На снегу от деревьев прозрачные тени – штрихи.  Долго летим над побережьем Японии, затем круто поворачиваем на запад. Пушистые горы облаков плывут по морю, словно айсберги. Белопенные хво­сты от тёмных точек и чёрточек судов  кажутся росчерками падающих метеоритов в темно-синем ночном небе. Ещё не­много, и вот из-под редких кучевых облаков, словно воспо­минание, стремительно наплывает земля…

Здравствуй, Корея! Не своя и не чужая, долгожданная и незнакомая страна. Каждое мгновение приближает меня к тебе, заставляя учащённо биться сердце. Я представляю  рядом с собой отца и чувствую в горле горь­кий ком от невольно набегающих слёз.

Вся Корея в огнях: яркие, сверкающие букеты огней в долинах и на побережье, тоненькие светящиеся паутинки в ущельях. Пос­ле полутёмного, едва освещаемого по ночам Южно-Сахалинс­ка это кажется сказочной феерией. Наконец, в сияющем маре­ве огней появляется Сеул. Томительно тянутся секунды, еще миг и мы на земле.  Родина встречает меня прохладным, проходящим проливным дождём. — Приезжать и переезжать в дождь хорошая примета, — говорил мне отец. По крытому трапу спускаем­ся к автобусу, где для нас приготовлены дежурные зон­тики, и через уже несколько минут входим в просторное здание аэро­вокзала. На удивление быстро получаем багаж и проходим паспортный контроль.

Невозможно описать тот шок, который я испытал, получив в багажном отделении распотро­шённую сумку. Кроме водки и кое-каких мелочей, исчезло са­мое главное: пакет с документами отца, его фотографии и узелочек с землей. Морозным ноябрьским днём  руками, так подсказали старики, набрал несколько горстей смешанной со снегом земли с отцовской могилы на старом  кладбище.  При японцах это был  район Осава города Тойёхары, ставшего после войны Южно-Сахалинском,  и когда говорили о человеке, переехавшем в Осаву, всем становилось понятно, что больше они его не увидят. Дома долго сушил  комочки земли на радиаторе отопления, перетирал их, лелея в душе мечту; довезти и рассыпать ее если не в родной де­ревне отца, то хотя бы на территории ближайшего буддийского храма, по­просив монахов помолиться за его многострадальную  душу. Моя миссия внезапно закончилась в багажном от­делении нашего аэропорта.

Иногда мне снится тот человек без лица, который крутился возле гружённых чемода­нами тележек. Ещё несколько человек недосчитались своих вещей. Почему-то все уверены, что случилось это не в Корее.

В Сеуле – семь вечера, разница с Сахали­ном — два часа. Получив нагрудные  знаки со своими фамилиями, именами и  номерами телефонов сопровождающих нас гидов, на случай если вдруг кто потеряется, на двух огромных автобусах едем в гостиницу. Сквозь пелену дождя сияют разноцветные буквы и иероглифы рекламы, сверкают витрины магазинов, гирляндами огней светятся запра­вочные станции и мастерские. Вот бы нам на Сахалин хотя бы тысячную долю это­го сияния!

«Ramada Olytnpia Hotel» — так называется «наша» гостини­ца. У входа встречает швейцар в высокой каракулевой шапке и в сером драповом пальто с каракулевым воротником. Электрон­ное табло  показывает двенадцать градусов тепла — в Корее поздняя осень. В вестибюле, выстроившись в две шеренги,  улыбаются и кланяются юные де­вушки в униформе жёлто-голубого цвета. Оставив у стойки ад­министратора вещи и верхнюю одежду, шумной толпой направ­ляемся на ужин в ресторан, находящийся чуть дальше по кори­дору. В уютном ярко освещённом зале стоят массивные столы, накрытые тёмно-зелёными скатертями. На столах изящные миниатюрные вазочки с красными цветами. Рис в маленьких чашечках с металлическими крышками, тёмно-коричневые жареные грибы, кимча малинового цвета – вкусная, не оторваться, суп из ракушек вмес­те со створками раковин и крупицами песка. На маленькой га­зовой плитке сковорода с выпуклым сферическим дном и сквор­чащим мясом. Холодная вода в тонких высоких стаканах, со­евые приправы.

Так, или примерно так кормили нас все после­дующие дни, соблюдая определённую очередность: утром зав­трак в стиле «вестерн», обед в одном из ресторанов города, ужин в отеле.  На десерт почти всегда подавали фрукты, а вместо чая — рисовый отвар. Только один раз весь день был посвя­щён японской кухне. Сидя на теплых соломенных циновках за длинными низенькими столика­ми съели по кусочку рыбы с зеленью, и запили всё чашечкой бульона. Быть корейцем для желудка приятнее. Как говорит мне Миша, мой компаньон по номеру, — на полный желудок и душе легче летать.

Стандартный двухместный номер отеля deluxe «Олимпия» обходится Красному Кресту около ста долларов за сутки. На столе визитные карточки отеля и телефонные справочники, в углу бар-холодиль­ник. В шкафу мы обнаружили моток ворсистой верёвки. По мнению Миши, на слу­чай эвакуации. На какой свет он будет эвакуироваться с девятого этажа, по веревке длиной в девять метров, я не уточнял. На всякий случай мы предусмотрительно подергали  крюк под окном, проверили на прочность. Больше всего нас, а какой спрос с провинциалов, живущих в условиях веерного отключения от всех благ цивилизации, удивил способ эко­номии электроэнергии: пока не положишь в специальный кар­манчик бирочку от ключа, номер обесточен. У нас экономят проще и надёжней: отключают рубильником или кнопочкой энер­госнабжение всего района и никаких затрат.

Утомленные перелётом, разморённые ужином и горячим душем, удоб­но расположившись  в креслах, мы принялись за изучение путеводи­теля.  Из него мы  узнали, что в двенадцатимиллионном Сеуле, занимающем площадь свы­ше двух тысяч квадратных километров, таких гостиниц, как наша «Олимпия», около полусотни, а всех отелей, наверное, бо­лее двухсот. Река Хан, по-местному Ханган, делит город на две почти рав­ные части, связанные между собой девятнадцатью мостами. Несколько районов города представляют собой деловые, туристические и культурные центры. Это Центральный Сеул, Итевон, Инсадон, Вондон и другие.  Также выяснили, что самый удобный и дешевый вид транспорта в городе это метро,  попутно ознакомились со списком фирменных блюд «нашего» ресторана. Как впоследствии оказалось, наименования основных блюд почти во всех столовых и ресторанах практически одинаковые, но вкус и цена – разные. Причём дороже это вовсе не означает, что вкуснее.

Через час, несмотря на категорический запрет руководителя группы, мы с Мишей – компаньоном по номеру, сняли с пиджаков нагрудные знаки и, приняв, на­сколько это было возможно, вид обычных местных жителей, вышли в город. Находиться в столице Кореи и сидеть весь ве­чер в отеле? Нет — это не для нас.  Дождь давно закончился, и вечерний город встречает нас ласковым тёплым, по меркам Сахалина, ветром. По залитым светом улицам несутся  нескончаемые потоки блестящих машин. Вспыхивают, мигают, переливаются разноцветные огни реклам. На кронах деревьев и декоративных кустах мерцают тысячи гирлянд. Горят  фонари, освещая стоян­ки машин, переулки и подъезды домов. Может потому и темно у нас, что у них так светло? На тротуарах  горы товаров. Нет решёток на окнах!  Одинокие прохожие в переулках не боятся нас и охотно вступают в разговор. Нам сказали, что Корея очень безопасная страна. Даже глубокой ночью на улицах можно встретить девушку с сумкой одну, без сопровождающих.  Когда в последний раз вы без опаски гуляли по Южно-Сахалинску  после десяти часов вечера? Вот и я не помню. У нас принято вечерами сидеть дома за надёжной дверью и смотреть телевизор, если  в доме есть электричество.

Вернулись в отель во втором часу ночи.  Не спится. Убиваем время, изучая прейскурант бара-холодильника. Цены — волосы дыбом. Бутылка виски стоит в номере 35 долла­ров, банка пива — восемь. Смириться с окружающей действитель­ностью нам помогла водка из Мишиных запасов.

 

 

СЕУЛ – КЕНДЖУ

 

  1. 11. 96 г.

Взбираясь на пологие волны путепроводов, ныряя в жёлтые провалы тоннелей, наш автобус важно, словно кит, плывёт по широким городским магистралям.  В эти утренние часы тротуары заполне­ны студентами и школьниками в форменной одежде.  На мужчинах строгие костюмы. Женщин мало, и они, как и их туалеты, особого внимания не привлекают.

Красивые здания, ухоженные газоны, чистые площади и скверы. Кру­тые склоны холмов обтянуты металлической сеткой. Мага­зины, банки, офисы всевозможных кампаний, рекламные щиты – всё непривычное, незнакомое, только успевай смотреть. Паутинки иерог­лифов   на балках путепроводов и машины, машины, машины…

Внезапно город обрывается, и начинаются теплицы. Их, по­крытых чёрной и прозрачной плёнкой, бесчисленное множество. В промежутках между блоками теплиц аккуратные рисовые чеки с золотисто-жёлтыми снопиками соломы. В лепестках дорожных развязок  — огороды и огородики. По узень­ким грунтовым дорогам ползут мини-трактора, одинокие фигурки людей на полях, маленькие грузовики у невысоких складских помещений.  Города, посёлки и поля словно вытекают из ущелий невысоких, покры­тых лесом гор.

 

Изумрудная зелень.

Березки в   коротеньких платьях.

Дорога, шурша, под колеса покорно ложится.

Что же там впереди?

Неужели одна только старость…

 

                                                                ***

 

На окраине небольшого городка, среди зелёных газонов и скульптурных композиций стоит красивое здание. За ним среди деревьев ещё несколько больших корпусов. Так выглядит всемирно известный завод LG.  На бетон­ных дорожках, обрамленных декоративными хвойными кустами в виде животных и правильных геометрических фигур, — ни со­ринки. Всё увиденное больше похоже на парк или научное учрежде­ние, чем на завод.

Вестибюль с бюстом основателя фирмы у цент­ральной стены. Чуть в стороне — кофейные и сигаретные автоматы. Торопливо осматриваем стерильные, начиненные роботами заводские цеха, сдержанно выслушиваем дежурные речи, вручаем сувениры в виде  водки, красной икры в маленьких баночках и матрёшек,  полу­чаем в ответ пакетики  с косметикой и маникюрные наборы. С икрой перебор. Этот символ России здесь неизвестен и в кулинарном отношении восторга не вызывает. Экскурсии на заводы явление достаточно обыденное. Школьники, студенты и туристы приезжают чуть ли не каждый день. В администрации есть гиды, под потолками цехов,  вдоль стен, специальные остеклённые обзорные галереи.

На постоянно действующей выставке, в нескольких боль­ших смежных залах экспонируются образцы продукции завода, демонстрируются чудеса биоинженерного искусства. Телевизоры, магнитофо­ны, бытовая химия, парфюмерия, линолеум и обои. Отдельно стоят два огромных чучела: покрытая настоящей овечьей шер­стью свинья и почти метровая курица. Рядом с курицей чудо­вищных размеров яйцо.

Корея, как и всякая развивающаяся страна, очень гордится своей промышленностью. Наши старики, никуда не выезжав­шие ранее за пределы Сахалина, а если кто-то, получив разрешение, и побывал на материке, кто его на завод-то пустит, охают и ахают. Молодых боль­ше интересуют социальные гарантии, заработная плата и экология. Учтивый гид едва успевал отвечать на все вопросы.

Экскурсия завершается вкусным обедом в одной из шести заводских столовых. Представители завода поспешили поразить  наше вни­мание тем, что рабочие за обедом съедают в общей сложно­сти шесть мешков риса, но это нас не удивляет.  Рис здесь удивительно вкусный, а корейцы все­гда славились способностью много и вкусно поесть.  Чтобы отведать полюбившееся блю­до, они готовы ехать за десятки километров от дома. Но больше, чем есть, корейцы любят петь. Поют здесь все. В каждом квар­тале любого города несколько караоке-баров. А в тенистых беседках многочисленных парков по выходным дням  по всей Корее поют старики. Это удивляет и трогает до слез. Страна, в которой поют старики, достойна уважения.

После короткого прощания шумно рассаживаемся по автобусам и снова в путь. Всё дальше и дальше на юг: мимо городов, посёлков, зелё­ных лугов и полей. С каждым километром становится теплее. Природные условия Кореи очень специфичны. Муссонный кли­мат страны, расположенной на одной широте с центральной ча­стью Средиземного моря, не столь благоприятный, как кажет­ся на первый взгляд. Тайфуны и циклоны здесь обычное явле­ние. Весной и осенью перепад температур между севером и югом страны составляет до двадцати градусов. Шестьдесят пять процентов территории занимают горы и возвышенности. Тёплые и холодные течения Восточного (Японского)  и Западного (Жёлтого) морей Кореи, ничего не поделаешь – в море у берегов полуострова не может быть «Жёлтым» или, тем более, «Японским», в со­четании с влажным климатом создали причудливый раститель­ный мир. На сопках «мирно уживаются» вишни и берёзы, дубы и магнолии, корейский кедр и апельсин. Многое здесь  на­поминает нашу сахалинскую осень. Разнообразен  и животный мир Кореи. Самые почитаемые корейцами существа это журавли, черепахи и тигры, любимые персонажи корейских сказок и легенд.

Вообще животные занимают значительное место в мифологии и религиозных обрядах корейцев. Довольно часто они выступают как предки родоначальников корейских родов. Существуют предания об основателях династий, ведущих своё происхождение от медведя, лягушки или появившихся из яйца.

С тотемом лягушки  связано повествование о чудесном рождении одного из правителей древнего корейского государства — Пуё.    «Государь  Хэ Пуру до старости не имел сына. Он молился горам и рекам — просил наследника. Однажды в поездке он увидел, большой камень, источавший слезы. Государь удивился и послал людей перевернуть этот камень. Под ним оказался маленький ребёнок, окутанный ореолом лягушки золотого цвета. Государь обрадовался и сказал: «Это небо послало мне наследника». Он вырастил его  и  назвал Кымва — «Золотая лягушка»».

          Мифы, сохранившиеся в «Самгук саги», свидетельствуют о том, что лягушка как тотемное животное почиталась в Пуё и в более позднее время. А согласно древним мифам племени Чинхан, супруга первого вана – царя государства Силла родилась из ребра дракона.

                                                               ***

Следы деятельности человека повсюду. Вся стра­на огромная строительная площадка. Строят мосты и дороги, магазины и дома, заводы и тоннели. Всё аккуратно уложено, бережно сохранено, отремонтировано.

На отдых остановились у большой и красивой заправочной станции. Пока водители и пассажиры отдыхают, молодые улыбчи­вые парни и девушки, видимо студенты, заправляют и моют машины, после чего пригоняют их назад на стоянку. Цена бен­зина в Корее чуть меньше одного доллара за литр. Дизельное топливо стоит в два раза дешевле.

Чуть свободнее стал говорить по-корейски и лучше воспри­нимать информацию. Язык изменился, особенно в столичном округе. Интонационно он совсем не похож на язык наших роди­телей. Старшее поколение говорит по-старому, то есть понятно для меня. У молодых  говор мелодичнее и протяжнее. Ка­жется,  не говорят, а поют. Слышал, что это внедря­лось намеренно, чтобы избежать стрессовых ситуаций. Человек, как объясняют здешние психологи, изначально реагирует не на смысл и содержание фразы, а на интонацию. Поэтому слова, произнесённые резким, отрывистым, команд­ным тоном, могут излишне раздражать окружающих. Нам бы их заботы!

На улице семнад­цать градусов тепла. На небе ни облачка. А у нас, на Сахалине, уже лежит снег… Почему-то все хорошее постоянно достаётся другим — философское наблюдение.

После короткого отдыха снова в путь. Через час  подъезжаем к конечному пункту нашего путешествия — небольшому городу Кёнджу в провинции Кенсанпукто, что означает «Северный Кенсан».  На протяжении девятисот лет, до 935 года, Кёнджу был столицей государства Силла, очагом расцвета ко­рейской культуры и науки. Ныне окрестности города  это му­зей под открытым небом. Старинный буддийский храм Пульгукса, построенный в 528 году, захоронения царей эпохи Силла, каменная обсерватория Чхом-сондэ — Башня звёзд, старейшая из известных астрономических обсерваторий в Азии, национальный музей,  пещерный храм Соккурам, включённый в 1995 году в список памятников Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО — вот далеко не полный перечень достопримечательнос­тей древней столицы.

На юго-восточной окраине города у подножия невысокой сопки пятизвёздочный супер де люкс «Kolon Ноtе1» — наш «дом» на ближайшие три дня. Вокруг гостиницы раскинулись огромные поля для игры в гольф, несколько теннисных кортов, бассейны, озеро.

За ужином нас развлекают народными  танцами девушки в разноцветных национальных костюмах. Огромные расписные веера в их руках трепещут, как крылья гигантских бабочек. Всматриваясь в плавные движения девичьих рук, вслу­шиваясь в чарующие ритмы барабанов, я опять невольно вспо­минаю отца. Жаль, что он не дожил до этих дней.  Сейчас я уже догоняю его по возрасту, и образ отца в моей памяти с годами стано­вится всё светлее и светлее.

 

…Помню пронзительно-щемящее, трепетное ощуще­ние счастья, которое охватывало меня, когда мы, братья и сестры, шумной компанией, с детьми, жёнами и мужьями, собирались на выходные у родителей в нашем маленьком деревянном доме в поселке Хомутово.  Осознание скоротечности этого счастья, предчувствие нео­братимых потерь, которых еще не испытала наша семья, заставляло каждого пристально вглядываться в мельчай­шую деталь нашего бытия, дорожа и наслаждаясь каж­дым часом, каждым мгновением. В зале чуть приглушённо звучали  любимые мамой старинные японские мелодии. Шум, беготня, крики де­тей заполняли все углы нашего старого дома. Женщины на кухне что-то постоянно мыли и готовили. Мужская поло­вина семьи, под предлогом ремонта очередного сарая или парника, неизменно сбегала в небольшой дворик или ого­род. Там, в тени строений, под ленивый стук молотков и бульканье пива, разливаемого в большие эмалированные кружки, мужчины предавались неспешным беседам. Ужи­нали по очереди: сначала мужчины, затем женщины и дети. Нередко, по памятным дням, домой заносили длинный де­ревянный щит, который устанавливался на невысоких ко­зелках. Наша многочисленная семья с детьми и внуками с трудом умещалась за этим импровизированным столом. Чуть погодя из комнаты в кухню вплывала струйка синего сигаретного дыма. Это, после очередного приступа каш­ля, курил отец. Счастливо улыбаясь, скорее по привычке, ворчала на расшалившихся внуков мама, а после уединя­лась с сестрами в маленькой комнатушке. Там они о чём-то шептались, чем-то делились друг с другом, что-то приме­ряли. А мы, оккупировав летнюю кухню, предавались праз­дным разговорам или играли в маджонг.

Этот тёплый, незабываемый свет домашнего очага, чуть приправленный горьковатым дымком скоротечного вре­мени, навсегда остался в моей памяти, в моей душе…                                       

                                                                    ***

Кончается второй день  пребывания в Корее. Стран­ное чувство не покидает меня. Все время кажется, что я уже был здесь когда-то, видел эти дома с изогнутыми, словно крылья чаек над морским прибоем, крышами и эти поля невдалеке до боли знакомы и одновремен­но незнакомы мне. Словно после долгих лет странствий я вер­нулся в родительский дом и увидел, что там живут другие люди. Всё переделано, переставлено по-другому, и только такие неприметные  постороннему взгляду детали, как камень у крыль­ца или щербинка в чуть покосившемся наличнике, подтвержда­ют, что это действительно он, наш дом. Хочется войти, прикос­нуться к родным стенам, но почему-то страшно. Боишься разо­чароваться и потерять ту искорку, которая была передана тебе отцом, которая согревала и вела тебя по жизни.

В последние годы жизни отец тяжело болел.  Тихо, без стонов, лежал на своём диване в комнате, который считался «залом», где ему время от времени делали уколы, массаж от пролежней, и подолгу, не моргая, смотрел куда-то сквозь потолок.  О чем он думал, что ему виделось там в безвременье. Как-то, после последних для него новогодних праздников, не выдержав долгого молчания, решил поддержать, утешить его, —  Вот  ещё один год прожили, скоро морозы пройдут, снег растает и станет вам легче, на поправку пойдёте. А он, будто бы и не слышал, смотрел мимо меня и прошептал, — Не хочется зимой умирать, вам забот прибавится – земля мёрзлая. И еле слышно добавил, — Земля в Пусане тёплая, до сих пор помню. Сны вижу, как  босиком бегал, ещё ребёнком…,  —  Замолчал и отвернулся, а по впалой, морщинистой щеке – слезинка.

Кто ответит за слёзы  отца? Почему он не мог вернуться домой, поклониться родителям, выполнить свой сыновий долг?  Вот приехал я в страну грёз своего отца, размышляю, смотрю и чувствую — не чужая она мне,  а внутри все время только папа, папа, папа…, душа пополам разрывается…

 

                                                               ***

Стемнело. Термометр у входа в отель показыва­ет девять градусов тепла. Через дорогу  пологий склон невысокого  холма.  Между редкими деревьями петляет  мощёная камнем тропинка. Поднима­емся по ней вместе с Мишей и вдруг в  метрах ста от дороги, на огромных валунах, заросших пожелтевшим мхом, замечаем ма­ленькую пагоду. Вокруг неё стоят вырубленные из камня фи­гурки людей и большие каменные глыбы, покрытые иероглифа­ми. Прожектора-фонарики неярким рассеянным светом причудливо высвечивают кроны деревьев. Тропинка к пагоде выстлана резиновыми ковриками. То ли веч­ность глянула на нас глазами каменных идолов, то ли неведо­мые боги что-то шепнули нам, но мы, не сговариваясь, осто­рожно повернули назад.

Наш поход на сопку «засёк»  Пак-сонсенним — Учитель Пак, один из самых известных и уважаемых на Сахалине.  Услышав рассказ о пагоде и каменных идолах, он посоветовал нам не ходить туда в тёмное время суток. По его словам, в таких местах живут «ками», что в переводе с японского означает — духи, и с наступлением темноты их тревожить не следует. Оказывается, этим древним изваяниям уже более трёх тысяч лет.

 Мы обращаемся к нему «Сонсенним» вовсе  не потому, что он работает где-то преподавателем. Уважительное отношение к старшим один из основных принципов  Конфуцианства, философской системы, возникшей в Китае  в 500 годах до нашей эры и получившей своё развитие в Корее  с середины второго тысячелетия. Правила «Пяти Взаимоотношений»  устанавливают нормы поведения между правителем и подданным, отцом и сыном, мужем и женой, старыми и молодыми и между друзьями.    Многие в Корее  связывают  успехи страны  за последние годы, не в последнюю очередь,  такому отношению к жизни.  Конфуцианство в обыденной жизни  проявляется во взаимоотношениях между людьми. Помню ещё в шестидесятых — семидесятых годах прошлого столетия в среде сахалинских корейцев (мужчин) старшего возраста сохранялся ритуал знакомства, в котором собеседники обязательно говорили друг другу  о месте работы, должности, возрасте и семейном положении, чтобы понять, как обращаться друг  к другу и определить  перспективу дальнейших отношений. Если человек находится вне системы правил взаимоотношений, то он как бы существует для корейца. Некоторым, кажется, что местные жители не очень вежливы, но есть вероятность, что вас просто не замечают. Если человека кому-то представили, то он сразу попадает под правила взаимоотношений, и тогда всё  становится другим. Ну а если в разговоре вы восхититесь Кореей, все присутствующие «будут у ваших ног».

Постепенно в поездке у нас сложилась своя «тёплая» компания: Татьяна, дочь мистера Пака, супруги Наташа и Вик­тор, «рыжая» Хе Ира из Анивы, Галя и мы с Мишей. Стараем­ся всегда быть рядом. На экскурсиях обмениваемся впечат­лениями, обедаем  за одним столом. Фамилий у своих новых друзей я не спрашивал, да это и не нужно. Скорее всего — Кимы или Паки.  На нашу группу из восьмидесяти восьми человек приходится тридцать два Кима, двадцать один Паков и Ли. Если  произвольно собрать такое же коли­чество русских или англичан, вряд ли Ивановых или Смитов наберётся более чем по десятку. Некоторое однообразие корейских фамилий, часть которых имеет китайские корни, в какой-то мере компенсируется обили­ем имён. До недавнего времени существовал обычай давать мальчикам сначала детское имя — амен, затем подростковое, а по достижению совершеннолетия официальное имя — кванмен. Независимо от наличия официальной фамилии, у каждого ко­рейца есть некое патронимическое имя — Пон. Лица, относящиеся к одному Пон, считаются родственниками, и до недавних пор браки между ними были запрещены. Причём, Пон не всегда и не обязательно ограничивается рамками одной фамилии. Нали­чие десятков Пон в наиболее распространённой среди корейцев фамилии Ким исключает  между ними родственные связи.

Семейный этикет и традиции конфуцианства запрещают  младшим членам семьи обращаться к старшему по имени. Обя­зательными были обращения «старший брат», «старшая сест­ра» или «первый брат». Многие обычаи сохранились и соблю­даются до настоящего времени. Наиболее сложные, торжествен­ные и неукоснительно соблюдаемые обряды посвящены памя­ти родителей, памяти предков. Обряд поминовения — чэса со­вершается в начале суток каждой годовщины смерти родите­лей и по утрам в традиционные праздники Нового года и Чусок — Праздник урожая и день поминовения усопших. При соверше­нии чэса, как правило, поминают предков до четвёртого колена. Предков старше четвёртого поколения поминает весь род в спе­циальном обряде «Сичже». На сто пятый день со дня зимнего солнцестояния проводится весенняя церемония. День осеннего обряда в десятом месяце по лунному календарю выбирается по специальным книгам на основе теории о взаимодействии ян и инь, светлого и тёмного, мужского и женского начала. По этим книгам, учитывающим циклы солнечной активности, влияние луны и расположение планет, назначают дни свадеб, определя­ют благоприятное время для начала строительства дома и т.д. Празднование «ста дней» — бекналь, годовщины рождения — толь, юбилей­ного шестидесятилетия — хангап, соблюдение свадебных, похо­ронных и поминальных обрядов и обычаев являются естествен­ной частью жизни восточного человека, элементом традицион­ного восточного воспитания.

 

                                                                       ***

 

Вечером, заплатив за входные билеты по двадцать тысяч вон, посиде­ли в ночном баре, расположенном в цокольном этаже здания отеля.  В зале  массивные тём­ные столы, стулья и диваны под чёрной кожей чередуются с высокими белыми колоннами. Официант, мальчик на вид лет пятнадцати, а на самом деле ему, наверное, далеко за двадцать,  принёс пиво, очищенные, нанизанные на бамбуковые палочки дольки яблок, блюдо с солёными орешками, мелкой сушёной рыбой и водо­рослями. Ожидая дополнительного заказа, он долго стоял у стола по стойке «смирно», иногда кланялся, но так ничего и не дождался. Не скажу за других, а у меня каждый доллар на счету. Всем нужно привезти подарки, а родных и друзей – считать устанешь…

  На ярко освещённом подиуме, сменяя друг друга, танцуют две девушки в бикини и высоких шнурованных ботинках. Одна из них высокая, нескладная с длинными раз­вевающимися волосами и отменным чувством ритма — кореянка. Только присмотревшись замечаешь в её танце какую-то завораживающую грацию. Другая, кажется, филиппин­ка, красива, великолепно сложена и прекрасно владеет тем, что имеет. После полуночи забрели в казино. Пропускают только иностранцев, для местных жителей это запретная территория. В залитой светом большой комнате стоит десяток столов покрытых зелёным сукном.  Заведение пустует, лишь в самом дальнем углу за рулеткой сидят несколько человек, по внешнему виду и говору американцев. Законодательство Кореи запрещает своим гражданам пре­даваться азартным играм.  Запрещена также и проституция, однако «массажные» кабинеты и «розовые» кварталы есть во всех крупных городах.

Мне принесли рюмку виски со льдом и два жетона на игру, стоимостью тысячу вон каждый — копейки по их меркам. Роскошная немолодая жен­щина выиграла при мне кучу жетонов, поставив на «зеро». Не­много выждав, поставил туда оба жетона и — ничего. Над сто­лом видеокамера, в зале приглушённо звучит  музыка. У крупье мож­но обменять валюту и купить жетоны. Один доллар меняется здесь на семьсот восемьдесят вон, хотя тремя этажами выше за этот же доллар можно получить восемьсот пять вон. С часу до трёх ночи «вечер» продолжился в нашем номере. Мистер Сон, наш гид, рассказывал корейские анекдоты. В переводе они не «зву­чат». Непривычный для нашего  российского  восприятия  юмор, приправленный небольшим количеством спиртного, отдавал натурализмом и казался чуть плоским. Однако энтузиазм, вдохновенные жесты и позы рассказчика так увлекли нас, что он сумел «достучаться  до нас», и мы веселились от души. Только потом мы заметили, что  переводчик давно ушёл, однако такое не мешало нашему общению.  Мы, как небезызвестная «людоедка Эллочка» из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова, обошлись словарным запасом в тридцать слов.

 

 

 

 

 

 

ПРОШЛОЕ

 

 

  1. 11. 96 г.

Раннее утро… Тихие шаги. На кухне зажёгся свет. Осто­рожно хлопнула дверца печи,  в топке затрещали дрова. Скоро станет тепло.

«Шурр, шурр » — это мама моет рис.

Через стенку, в комнате, натужно закашлял отец. Лежу на полу под толстым ватным одеялом. Чуть шевельнешься и сразу чувствуешь ползущие по ногам противные змейки холодного воздуха. Мороз разрисовал окна пушистыми бе­лыми цветами. Если долго дышать на стекло, откроется маленький чёрный глазок, через который можно разглядеть одинокую лиственницу у чуть покосившейся калитки, суг­робы снега, колодец с воротом и соседский дом под огром­ной снежной шапкой. Из кухни доносятся привычные, ус­покаивающие звуки: деловитый стук ножа, пение чайника на плите. По всему дому разносится аппетитный запах. Ин­тересно, что же она там готовит? Через секунду, переми­наясь с ноги на ногу, стою у печки. Из открытой духовки веет густым теплом. Мама смотрит на меня и   понимаю­ще улыбается. Из комнаты выходит отец — значит, скоро сядем завтракать. Терпеть уже нет сил. С разбегу ныряю в стоящие у порога тёплые отцовские валенки и, накинув на плечи старенький ватник, бегу по скрипучей снежной тро­пинке через двор в пристройку. За стеной сарая ворочает­ся и тяжело вздыхает наша кормилица Марта. Это самая красивая корова на свете, в белых носочках и широкой бе­лой полосой вдоль спины. Забегаю в сарай и вижу как она грустно смотрит на меня огромными глазами, обрамлёнными длинными, загнутыми кверху ресницами. Скоро у неё родится телёнок, и мы сно­ва будем с молоком. Ласково и осторожно погладив Марту по белой звёздочке на лбу, я выхожу во двор. На улице мо­розно, звёздно и темно…

 

 

Беспечное детство.

Каждый день — в ожидании чуда.

О, светлый подарок судьбы.

 

***

Раннее утро… До завтрака уйма времени.  От скуки изучаю прейскуранты, на этот раз отеля «Kolon». Оказывается, что цены здесь в полтора-два раза выше, чем в Сеуле. В частности, на спиртное, пиво и соки. Коньяк «Наполеон» стоит триста пятьде­сят долларов, водка — сто двадцать. Пить спиртное в России значитель­но экономнее, чем в Корее. И вообще у нас пока всё дешевле.  Если зарплату получать как здесь, а покупать все там, на Сахалине — жизнь станет намного уютнее. Но у нас, как всегда, наверное будет всё   наоборот: цены станут как здесь, а зарплата – как  всегда в разы меньше.  После плотного завтрака – дань местной традиции, едем в крупнейший промышленный центр Кореи  город Ульсан.

…Где-то в окрестностях этого города родился наш дядя Ким. Какие-то узы, прочнее кровных, родственных связали его с моим отцом и нашей семьёй. Маленький, юркий, удач­ливый во всех делах крепыш, он являлся полной противополож­ностью  отца, который к тому же был старше его на один­надцать лет. «Енчери» — так по имени  называл его отец, а дядя Ким называл отца «Мебу», что означает степень родства – «Муж Старшей Сестры». Для корейцев возраст и степень родства являются определяющими в отношениях между собой.  Для нас он был «Кинсан-одисан» (Дядя Ким. яп.), а наши дети называли его между собой «страшный дядя». В далёком 1953 году, когда тяжёлая трав­ма на семь месяцев уложила отца на больничную койку, он спас от голода нашу семью. Дядя Ким появлялся у нас как добрый ангел, принося с собой конфеты, продукты и день­ги. Потом, ослепительно сверкнув золотой коронкой, снова исчезал на одну — две недели. Отца выписали из больницы,  нашу семью отправили на поселение в колхоз, и мы с ним долго не виделись.

 Судьба забросила дядю Кима в далёкий северный леспромхоз в селе Оноры, где он надеялся обрести се­мейное счастье. В первое послевоенное десятилетие на Сахалине почти не было девушек-кореянок. Жениться без проблем могли только состоятельные или очень привлека­тельные молодые люди. В 1956 году тридцатилетний Кин­сан-одисан, бесплатно отработав три года у своего бед­ствующего многодетного знакомого, женился на его четыр­надцатилетней дочери. Он стал для юной девушки отцом, старшим братом, а затем и мужем в одном лице. Через два года у них появился первый ребёнок, наследник фами­лии. А как же любовь? Строго соблюдаемые конфуцианс­кие нормы поведения и пуританские нравы не давали ни­кому права вслух судить о взаимоотношениях в семье. Все знали, что любовь и семья —  совершенно разные явления.

 Через много лет,   вырастив троих детей, уже в зрелом возрасте она уйдёт от него к другому, более молодому и состоятельному человеку. Внешне он перенесет все совершенно спокойно. Мужчины станут размышлять о женской неблагодарности и глупости, ну а поселковые женщины станут подыскивать ему новую жену. Через два года дядя Ким сойдётся с другой женщиной, которая и прово­дит его в последний путь. Лишь однажды, в годовщину смерти моего отца, он в порыве откровенности расскажет мне, тогда уже  тридцатилетнему, о своих чувствах, о сво­ей обиде и муках одиночества.

В 1963 году семья дяди Кима из далёких Онор переехала в посёлок Хомутово. И снова, как когда-то, почти каждую неделю он появлялся в нашем доме. После кончины родите­лей я, к своему стыду, редко навещал его. А весной 1989 года в Корее нашёлся его родной дядя, у которого он после  трагической, скоропостижной смерти родителей воспитывался с малолетства. Как он ра­довался и волновался, получив вызов из Ульсана, но ему не суждено было увидеть родную землю. Внезапно дядю Кима сразила болезнь, и через два месяца он скончался от рака. На тумбочке у кровати остались заграничный паспорт и билет на самолёт до Сеула…

 

                                                              ***

Ульсанский автомобильный завод — одно из многочислен­ных предприятий, принадлежащих крупнейшей частной компании «Хёнде». Знакомство с заводом является частью обя­зательной экскурсионной программы. Ходим по автоматизи­рованным и роботизированным сборочным цехам. Каждые тринадцать минут с конвейе­ра сходит готовый автомобиль. Весь технологический про­цесс сборки машины занимает четырнадцать часов. В глав­ном сборочном цехе, где практически на наших глазах обретает привычные формы автомобиль «Аванте», огромном здании длиной око­ло пятисот метров, работает молодёжь до трид­цати лет, принимавшая участие в строительстве этого цеха. При остановках конвейера рабочие пьют кофе из стоящих рядом автоматов, играют в настольный теннис.

Среднегодовая заработная плата рабочих на этом заво­де от тридцати до тридцати пяти тысяч долларов в год, вклю­чая бонусы, которые выплачиваются один раз в два месяца. Кроме того, на национальные праздники они получают дополнительные пре­мии. Праздников  в Корее намно­го больше, чем в России. Всего в году  девятнадцать праздничных нерабочих дней. По три дня отмечается Но­вый год, причём по двум календарям: лунному и обычному. Пят­надцатое августа также празднуют по обоим календарям. Кро­ме того, есть ещё Детский день, День освобождения Кореи, День рождения Будды, День корейской письменности, День древона­саждения, День независимости, День памяти, День конститу­ции, Рождество Христово и День вооружённых сил.

Средняя цена легкового автомобиля последней марки до восьми тысяч долларов. Для работников завода существуют скидки. Три тысячи восемьсот человек выпускают в сутки  пять тысяч восемьсот автомобилей. Получается полторы ма­шины на каждого. Готовые машины размещаются не только на складах, но и на свободных площадях между цехами. Десятки тысяч новеньких, сверкающих краской машин стоят на обочи­нах внутризаводских дорог. Как правило, в течение десяти дней машины проходят специальную обработку. Их покрывают специальной смазкой и толстым слоем пыли или оклеивают липким жёлтым материа­лом. Обработанные таким образом машины не боятся попада­ния морской воды и не ржавеют.  У причала день и ночь грузятся  специальные суда. Каждой такой пароход может принять на борт до шести тысяч легковых авто­мобилей. Прямо с пирса, по широкой аппарели, в чрево корабля вползают две длинные змейки разноцветных машин. Иногда змейку разрывают большие порожние автобусы, которые затем возвращаются заполненные водителями перегонщиками.

Другая, тоже ведущая отрасль «Хёнде» — судостроение. В подарен­ных нам проспектах история завода расписана чуть ли не по месяцам. Он основан на пустынном побережье и скалах, отвоё­ванных у моря. Поражает количество и размеры сухих доков. Строят суда, как гражданского, так и военного назначения во­доизмещением до миллиона тонн. Проехали по цехам чтобы проследить весь технологический цикл изготовления деталей кораблей. Сделать это пешком невозможно, протяжённость внутризаводских транспортных магистралей составляет более пятидесяти километров. На прощание судостроители подари­ли нам маникюрные наборы, а автомобилисты по модели «Аванте» в одну сотую натуральной величины. Видимо мы стоим у истоков новой корейской традиции – дарить по каждому поводу маникюрные наборы. Традиция понравилась, никто не роптал и не отказывался от подарка.

Кампания «Хёнде» имеет свой научно-исследовательский центр, университет, школу и детские сады. Построен целый микрорай­он жилых двенадцатиэтажных домов. Желающие могут купить квартиры, однако, боль­шинство предпочитает арендную систему найма жи­лья. Заключается договор чаще всего на срок до двух лет, затем вносится залог, размер которого зависит от многих факторов, в том числе от престижности района предполагаемого проживания и никакой арендной платы.  По окончании срока арендатору возвра­щается залоговая сумма. Дёнсе – так называется эта характерная для Кореи система аренды жилья. Собранные средства завод направляет на развитие производства или помещает на депозитные счета в банке. Получаемая таким обра­зом выгода заключается не только в получении прибыли, но и, скорее всего, помогает решить вопрос обеспечения производства необходимыми кадрами.  Раньше в России тоже практиковалось нечто подобное, но только без внесения залога. Существовала категория ведомственного жилья которое предоставлялось только на период работы.

 Обедаем в городе, в университетской столовой, расположенной на невысоком холме в оригинальном две­надцатиэтажном здании, окруженном скверами, теннисными кортами и сверкающими фонтанами. Пе­ред центральным входом небольшая площадь, мощённая гра­нитными изогнутыми кирпичиками. В актовом зале идёт це­ремония вручения дипломов выпускницам факультета домаш­них хозяек. Вместе с ними выходим на площадь. Вспышки фо­тоаппаратов, поздравления, песни. На девушках нарядные на­циональные платья, скромные украшения, минимум косметики на лицах. И никаких перстней и крупных серёжек. Это показная скромность или стиль жизни? У нас в Южно-Сахалинске, на восточном факультете иной раз увидишь на студентках такой парад  ювелирных изделий, такое сияние – глаза слепит.

 Незаметно площадь опу­стела. Свободного времени ещё сорок минут. Обходя вокруг здания,   набрёл на университетский детский садик.  Малыши в одинаковых жёлто-зелёных курточках, с одинаковым выражением любопытства на личиках выг­лядят как цыплята. Галдят, шумят, бегают, но стоит воспита­тельнице сделать замечание — сразу наступает тишина. В Корее культ преподавателей. Их почитают почти как ро­дителей. И в Корее очень старательные и дисциплинированные школьники. Вообще, получение достойного образования  едва ли не самый ответственный и важный период в жизни корейца. Диплом престижного университета, как правило, столичного, практически обеспечивает престижную работу и безбедное существование. Причём «престижная работа» очень часто не является синонимом высокооплачиваемой, но до сих почёт и уважение в обществе ставятся выше богатства, настолько сильно сказывается влияние традиций конфуцианства. Многие школьники старших классов средней школы очень ответственно относятся к занятиям и  даже прихватывают каникулы для дополнительных курсов или самостоятельного обучения.

… Время стёрло из памяти имя немолодой женщины, научившей меня читать и писать на русском. Мне говорили, что иероглифы я стал рисовать с четырех  лет, но я этого уже не помню. Учительница строго следила за моим про­изношением и правописанием, а  в морозные зимние дни провожала меня, ма­ленького шестилетнего первоклассника, до самого дома. Начальная четырёхлетняя школа колхоза «Светлый путь», где мы с сестрой  проучились три года, разме­щалась в обыкновенном бревенчатом доме. Большая кир­пичная печъ-трёхколенка делила внутреннее пространство дома   на две неравные части. В маленькой, служившей зи­мой раздевалкой, стоял обычный кухонный стол с чайником и металлическими кружками, накрытыми белым вафельным полотенцем. Около печки лежали всегда аккуратно сло­женные дрова. В большой комнате, за тёплой печной тру­бой, в два ряда стояли восемь парт. В первом от окна ряду сидели мы, трое первоклашек, за нами четверо второкласс­ников. Во втором ряду, на самой последней парте, с тру­дом умещалась высокая, почти взрослая, как нам тогда ка­залось, ученица четвёртого класса. Ещё два пацана   и дев­чонка составляли третий класс. Одна на всю школу учи­тельница, раздав всем задания, обычно присаживалась за пустую парту и о чём-то шепталась с   пионеркой-стар­шеклассницей. Кроме того, она заведовала   колхозной биб­лиотекой, занимавшей две этажерки у дальней стены, и исполняла обязанности секретаря правления колхоза. Наша учительница была единственным представителем советс­кой интеллигенции в колхозе, если не считать грубого, шум­ного, всегда как будто пьяного   ветеринара, который од­новременно лечил   колхозников.   Его невежество, бездорожье, рас­путица и наводнение, привели к смерти моего третьего брата  Суери, прожившего на этой земле чуть меньше года. Где-то там, в лесах между Очепухой и Долинкой осталась  его  маленькая  забытая могила. В тот год мама, оставаясь дома одна с двумя младшими детьми Володей и Олей, час­то плакала. Придя со школы, я старался сразу убежать на улицу и там, за огородом у ручья, молча просил кого-то о том, чтобы, вернувшись домой, застать живого Суери. Тогда в доме стало бы по-прежнему…

Все без исключения ученики пели в школьном хоре и участвовали в художественной самодеятельности. По праздникам мы выступали перед своими родителями в комнате колхозного правления, находившегося в таком же доме напротив школы, через единственную в деревне улицу. В маленьком сарае возле конюшни тарахтела кол­хозная электростанция, состоящая из старенького дви­гателя с генератором. Зимой свет в жилые дома пода­вался ровно на два часа в сутки. В это   время мы обычно готовили уроки и читали книги, а потом, вместе с ма­мой, рано ложились спать.

Каждую зиму отец, с молчаливого согласия председа­теля, тайком уезжал на заработки в леспромхоз, валить лес. В конце марта — начале апреля он внезапно появлялся дома, чуточку незнакомый, заросший, с гостинцами в ру­ках. На следующий день, пошептавшись с мамой, отец шёл к председателю колхоза. Каждую осень, по первому морозу, к на­шему дому подъезжала подвода, с которой выгружали два-три мешка картошки, мешок серой муки, четверть туши свиньи, пол-ящика рыбных консервов и несколько килограм­мов мятых, липких конфет. Это было все, что выдавали моим родителям на заработанные летом трудодни. Мы, пацаны,   сопровождали эту подводу по всем дворам.

Как же звали её, мою первую учительницу, выправив­шую мой японско-корейский диалект, которым мы пользо­вались дома, на литературный русский язык? Потом была восьмилетняя школа в посёлке Христофоровка с добрым, любимым всеми директором Майей Петровной. Строгую, всегда красиво одетую учительницу русского языка мы называли «Русыней». Единственного в школе учителя-муж­чину звали Иваном Алексеевичем. Затем учёба в Южно-са­халинской школе. Мне везло на хороших добрых учи­телей. Их было немало в моей жизни. Безжалостное время стирает из памяти их имена, оставляя в душе светлый со­бирательный   образ доброго наставника — Учителя…

 

                                                              ***

 

С разрешения молоденькой воспитательницы заглянул в по­мещение детского сада. Просторные коридоры, полы с подо­гревом, комнаты для игр и занятий, бассейн, спортивный зал, столовые. Везде цветы и картины. Чистота — идеальная. Кро­ме всего перечисленного, имеются два автобуса  для выездов детей на природу. Стоимость содержания ребёнка в этом дворце, называемом детским садом, двести долларов в месяц. В здании университета тоже есть детские комнаты для игр и занятий. Молодые мамы-студентки оставляют там своих детей под присмотром воспитателей и в переры­вах между лекциями навещают их. Стоимость этой услуги око­ло семидесяти долларов в месяц. Разумеется, всё это в пере­счёте с национальной валюты.

Очередной объект нашей экскурсии — сахарный завод. Сно­ва рекламный ролик, осмотр цехов, какие-то цифры, но после заводов «Хёнде» они уже не впечатляют. В отличие от Сеула, окраины Ульсана — это сплошь огромные заводы, декоратив­ные заборы и высокие трубы. Как ни странно, ни одна труба не дымит. Миша ради эксперимента второй день не полирует свои лакированные туфли и ничего, пока блестят.

В гостиницу возвратились за два часа до ужина. До на­ступления сумерек, а темнеет здесь рано, в шесть ве­чера,  мы с Мишей бродим по прилегающим к отелю холмам и неожиданно набредаем на посёлок — туристический ком­плекс Помун. Все здания, в том числе и жилые, построены в традиционном корейском стиле и чем-то похожи на Южно-Сахалинский краеведческий музей. Красиво — дух захватыва­ет!   На первых этажах, как водится, магазины и рестораны, но общего вида они не портят. На фоне заходящего солнца сияет реклама, блестит брусчатая мостовая.  Зеленые кедры — стволы в пятнах, словно в камуфляже, ухоженные, цветущие палисадники и мокрые от поливки тротуары. Возле одного из домов, видимо, рыбный ресторан, стоят  большие аквариумы с рыбой самых эк­зотических расцветок и размеров.

Сегодня ужинаем в уютном банкетном зале корейского ресторана  на втором этаже отеля.  На белоснежных скатертях изысканно выделяются тёмно-зе­лёные салфетки и красные декоративные вазы с желтыми цветами. На столе неиз­вестные нам блюда. Выручил, как всегда, мистер Пак. Оказывает­ся, мы вкушаем лотос, салат из бамбука и картофель кубика­ми, который показался нам совершенно безвкусным.  Была ещё жареная рыба-тунец, ярко-красная от перца кимча, но как оказалось не горькая и очень вкусная, традиционная рисовая каша, соевый суп, тубу, по бутылке пива на каждого и бутылка двадцати пятиградусной местной водки соджу на четверых.

После ужина все собрались небольшими компаниями в но­мерах и продолжили застолье. Соджу  против нашей водки ока­залась слабовата. Через час, когда мы потихоньку сбежали от своих новых друзей, в отеле уже, во всю, чувствовалось, что гуляют наши. Часов в одиннадцать вечера прохожие видели изряд­но подвыпивших и шумных сахалинцев на улицах этого сказоч­ного посёлка.

Мы с Мишей  долго бродили по чистым, вымытым ули­цам: любовались красивыми аккуратными домами, заглядыва­ли в уютные, мощеные камнем, маленькие дворики с цвета­ми. Оглушающее первое впечатление уже улеглось, и я начи­наю замечать детали непростого быта местных жителей. Вот семья: дед, отец и двое сыновей подросткового возраста. Вруч­ную подвозя на тележке песок и камни, они ремонтируют доро­гу. Старенькая бабуля с тёмными узловатыми пальцами просит поднять на голову тюк, весящий не менее двадцати килограм­мов. Пришлось поднимать его вдвоём с Мишей. Чуть дальше две женщины подметают и моют тротуар. Живут, видимо, не­просто, но достойно. Здешним корейцам есть чем гордиться. Последняя война на полуострове не обошла ни одну семью, по­вергнув народ в нищету, но с 1965 года в Корее начинается подъём экономики. При жизни одного поколения отсталую аграрную страну превратили в одну из ведущих индустриальных держав. Говорят, в Корее была принята одна из программ «русского» американца Леонтьева. Всё восстановили и ещё больше пост­роили. Заново создали машиностроение, судостроение, автомо­билестроение, электронную промышленность и энергетику. Всего за двадцать лет поднялись так, что в 1988 году смогли провес­ти Олимпийские игры. В Корее хорошо отзываются о русских и о Горбачёве. В частности, здесь признают немалую заслугу Рос­сии в том, что Олимпийские игры в Сеуле состоялись. Мы помним, что социалистические государства Северная Корея, Куба, Монголия, Ангола, бой­котировали Сеульскую олимпиаду. Участие России (тогда ещё СССР) в играх  показало масштабы перемен происходящих в мире.

Корейцы с уважением и гордостью относятся к своей стране и стараются воздерживаться от критики своего правитель­ства. Они мечтают превзойти  Японию, признавая, однако, что по уровню промышленного развития, по культуре производства, по сервису и благоустройству городов им до неё ещё расти и расти. До недавнего времени, чтобы под­нять своё автомобилестроение, население покупало только ко­рейские автомобили, которые зачастую, дороже японских и явно уступают им по качеству. Но, учитывая существующее между Кореей, США и Японией соглашение о взаимных торговых обя­зательствах, автомашины американского и японского производ­ства завозятся в страну и выставляются на продажу в магази­нах.

Вообще, отношение к Японии здесь ревнивое, болезненное. Когда корейцам говорят, что жизненный уровень населения в США выше, чем в Корее, они улыбаются и легко соглашаются. Но стоит в качестве примера привести Японию, и вас начнут убеждать, что в какой-то из корейских провинций такой уровень уже достигнут или, в лучшем случае, промолчат. В сознании корейцев доминирует идея догнать Японию в любых областях чело­веческой деятельности. Корейская фирма, опередившая по ка­ким-либо показателям аналогичную японскую фирму, становится знаменитой. О ней рассказывает телевидение, а её руководи­тель возводится в ранг национального героя. При всём этом сохраняется вежливое и предупредительное отношение к япон­ским туристам. Иена принимается в стране так же, как и аме­риканский доллар. Работают в Корее старательно и много, по десять часов в день, хотя официально установлен восьмичасо­вой рабочий день. Чем больше я узнаю Корею, тем больше влюбляюсь в неё и, что удивительно, здесь я совсем не чувствую себя чужим.

Что позволяет Корее решать экономические проблемы? Мо­жет быть, существует какая-то особенная корейская идея, сродни нашей, общероссийской, которую безуспешно пытаются найти наши политики? Корейская идея, объединяющая миллионера с безработным, бандита с полицейским, идея, являющаяся эко­номическим базисом прогресса и, словно слово «сезам», откры­вающая двери в светлое «завтра»? Но в реальности нет, и не может быть никаких особенных национальных идей, кроме понятий простого человеческого счастья. При наличии «внешне­го» или «внутреннего» врага, общество может временно консо­лидироваться. Но идея борьбы с врагами, успеш­но эксплуатировавшаяся коммунистами на протяжении десят­ков лет, ни к чему хорошему не привела. Консолидация обще­ства, направленная на уничтожение кого бы то ни было, не мо­жет быть созидательной. Корейцы не более патриоты, чем рос­сияне. В тяжелые голодные годы они десятками тысяч покида­ли страну в поисках лучшей доли. Их приоритеты семья и роди­на, но не наоборот. Причём, чётко разделяются понятия: Роди­на и государство, народ и правящие политики. Ностальгия по родине не есть ностальгия по правящему режиму, патриотизм это не преданность каким-то продажным высокопоставленным чиновникам.

Осенней ноябрьской ночью, по ярко освещенной аллее, мы воз­вращались в «Kolon Но1е1», расположенный в пригороде Кёнджу, на юго-востоке Кореи. Мне так не хотелось верить, что этой же ночью у нас, на Сахалине, обязательно кого-то ограбят или убь­ют. Что люди лягут спать в холодных и тёмных квартирах, без особых надежд и иллюзий вглядываясь в беспросветное буду­щее.  Сахалинские города превратились в каменные джунгли, где с наступлением темноты начинается охота на случайных прохожих. В стра­не террор. Без вести пропавших – десятки тысяч. Убийства – обычное явление, аргумент в споре — выстрел. Однако завтра, по много­летней привычке верить каждому печатному слову, мы снова выберем себе лидеров из бывшей партийной номенклатуры и снова, уже в который раз, будем ждать настоящих преобразова­ний. Ждать и с неосознанной тоской мечтать о своём «свет­лом» прошлом. Номенклатурный социализм в России незамет­но оформился в номенклатурный капитализм. Одно небо, одни звезды и такая разная жизнь.

В отеле тепло и уютно. У дверей нам в который раз за сегодняшний день, кланяется швейцар.  К изумлению присутствующих кланяюсь ему в ответ, старик улыбается. Перед сном смотрим спортивную программу — чемпионат по нацио­нальной борьбе — сирым. Победил представитель завода «LG», за которого мы с Мишей болели, как за своего. Всё-таки были у него в гостях. После вручения запечатанных в конверте наград и дипломов началась трансляция японской борьбы сумо. Надо сказать, что спортивные программы не прерываются здесь ни днём, ни ночью. Вообще, телевизионное вещание в Корее идёт по десяти каналам, не считая спутниковое и кабельное телевидение.  В отеле, за дополнительную плату мож­но посмотреть семь каналов  кабель­ного телевидения, два видеоканала с эротическими фильмами и новости отеля. Общенациональное вещание идёт с седьмого по семнадцатый канал. По трём каналам транслируются пере­дачи  японского, китайского и американского телевиде­ния. Есть спортивный и учебный каналы, а также канал ново­стей. Остальные четыре канала такие,  как и у нас.

 

 

 

СТРАНА УТРЕННЕЙ СВЕЖЕСТИ

 

 

  1. 11 .96 г.

Сегодня утром довольно прохладно, не более пяти градусов тепла, зато днем обещают за двадцать. Почему-то у них если что пообещают, то обязательно выполнят. У нас же, как повелось, случается все наоборот.  «Страна утренней свежести» — так назвал Корею Марко Поло. Точнее не скажешь.

После завтрака обменяли доллары на воны. Хождение по магазинам основной вид отдыха сахалинцев в любой стране. Наступит ли время, когда за подарками будут приезжать к нам, в Россию.  Нас снова везут на какой-то завод.  Мне бы в музей или картинную галерею. Очень хочется уви­деть изделия прикладного искусства и старинные картины,  выполненные способом монохромной живописи о которых мне  рассказывала мама.  Хорошо бы  подробнее познакомиться с историей Кореи, поэзией. С религией все понятно. Вечерами над городом повсюду пламенеют кресты.

За окном нашего автобуса проплывают  темные чеки рисовых полей с акку­ратно сложенными  кубиками жёлтой соломы, виноградники, накрытые прямоугольными рамками чёрной плёнки, разноцветные домики под изогну­тыми красными  и  синими черепичными крышами. Со скло­нов придорожных сопок, с откосов дорог ещё не убрана спе­лая жёлто-зелёная тыква. Может она здесь растёт просто так?  Изредка виднеются зелёные плантации лука, кимчи и салата. Повсюду теннисные корты, поля для игры в гольф и футболь­ные поля. Лучшие футболисты страны и их  голландский тренер  самые популярные герои телепередач. Корея готовится к проведению чемпионата мира по футболу в 2002 году.

Металлургический завод  города Ульсана занимает второе место в мире по объёму выпускаемой продукции. Первое мес­то было утрачено в прошлом году, после слияния в одно пред­приятие двух японских сталелитейных концернов. Впечатляют не цифры, называемые представителем завода, а продуманный до мельчайших деталей производственный процесс и чистота. Металлургические шлаки и отходы доменного производства прессуются в огромные кубы и вывозятся на берег моря для строительства пирса. Прямо при нас брус ярко-красной  стали, раскатали в лист и свернули  в рулон.  Жар чувствуется на рас­стоянии пятидесяти метров. Всё автоматизировано, лишь из­редка можно увидеть людей в жаростойких блес­тящих костюмах, сидящих за пультами.   По терри­тории завода ходят  свои рейсовые автобусы. Длина внутризаводс­ких железнодорожных путей составляет шестьдесят два кило­метра. Протяжённость автодорог и проездов в два раза боль­ше.  Предметом особой гордости  металлургов являются системы очистки воздуха и оборотного водоснабжения. В небольших прудах, на­ходящихся на водоочистных сооружениях, плавают маленькие карпики. Сопровождающий нас гид повернул краник и отпил глоток воды из бумажного стаканчика. Наши тоже попробовали, но я не рискнул.  В заводской столовой нас угощают вкусным обедом, а после обеда (наконец-то!) везут на древние курганы, в которых похоронены корейские цари — ваны эпохи Силла (Shilla).

История Кореи насчитывает несколько тысячелетий и де­лится временные отрезки,  отличающиеся от общепринятого европейского лето­исчисления. Государство в Корее  образовалось примерно в тот же исторический период, что и античные государства Средиземноморья. Однако люди, объединён­ные племенными общинами,  жили на полуострове с неза­памятных времён. В научном мире нет единого мнения о происхождении ко­рейцев. Одни считают, что полуостров  издревле был заселён «северными» этническими группами, говорившими на тибето-китайских или палеоазиатских языках. Другие отстаивают тео­рию «южного этногенеза», связанного с группами, говорившими на малайско-полинезийских языках. Известный российский исследова­тель Эрнст Мулдашев выдвинул гипотезу о тибетском проис­хождении современных людей. Согласно этой гипотезе, мигра­ция отдельных племён с Тибета на север привела к возникнове­нию палеосибирской расы, из которой выделились урало-алтай­ская раса, ставшая прародительницей современных татар, баш­кир и алтайцев, а также южно-сибирская раса, которая, в свою очередь, разделилась на три самостоятельных ответвления: цен­трально-азиатскую, маньчжуро-корейскую и эскимосскую расы. Из маньчжуро-корейской расы вышли современные северные китайцы, корейцы и японцы.

В книге «Древний Чосон», это одно из названий Кореи, учёный Ю.Бутин пишет: «По этническому составу Чосона можно сделать вывод, что основу населения этого государства составили племена алтайской семьи Е и Мэк, причем Е обитали в его восточных районах, а Мэк в западных. Бесспорно то, что во втором тысячелетии до нашей эры, при­мерно четыре тысячи лет назад, на полуострове уже сложился основной хозяйственно-культурный облик национального  древ­него государства».

На полуострове обнаружено несколько стоянок древних людей: «Сокдяним», возраст которой около пятисот тысяч лет; «Кульпхо 1» — возраст сто пятьдесят тысяч лет и «Кульпхо 2» — около сорока тысяч лет. Останки древнего человека най­дены и в более ранних слоях. Уже в эпоху Неолита, примерно от десяти до четырёх тысяч лет назад, население полуострова было оседлым и занималось земледелием и скотоводством. Основными письменными ис­точниками по истории Кореи являются китайские «Хроники» двух-трёх тысячелетней давности и дошедшее до наших дней одно из крупнейших произведений историка Ким Бу Сика — «Сам-гук Саги»-«Деяния трёх государств». Сохранилось и произве­дение буддийского монаха Ирёна (Иль Ён) — «Самгук Юса» — «За­бытые деяния трех государств». Это примерно 128 год уже нашей эры. Во всех этих источниках имеется информация об основателе пер­вого корейского государства — Тангуне. Его имя также встречается в «Хрониках династии Вэй» древнего Китая. Более ран­них письменных источников пока не обнаружено.

 Некоторые ученые считают, что первоначально полуостров населя­ли племена «Хан» на юге, племена «Окчо», «Е» и «Мэк» — в центральной и северной части. Древнюю историю Корейского государства принято подразделять на два пе­риода. Первый, Кочосон – Древний Чосон или «Чосон Тангуна», или «Мифический период», датируется с момента создания первого корейского государства, основанного третьего октября две тысячи двести тридцать третьего года до нашей эры.  Второй —  «Легендарный период», начался с распада Кочосон на три племенных объединения  Хан, по иному –  создания «Королевства конфедерации Самхан» за двести лет до нашей эры и продлился условно до возникновения на полуострове трех государств. Силла – в 57 году до нашей эры на юго-востоке полуострова, Когурё – в северной части в 37 году до нашей эры и  Пэкче –  в 18 году до нашей эры на юго-западе.  Территория первых корейских государств простиралась до Бакайского залива. Поздняя сто­лица древней Кореи это город Вангомсон. Местонахождение легендарного города Асадаль первой столицы государства Чосон, пока неизвестно. В древ­нем Чосоне существовали нормы права, которые в  сокращённом виде дошли до наших дней. Из восьми предпола­гаемых запретных статей известны три:

—  Совершивший убийство подлежит смертной казни.

—  Причинивший ранение — выплачивает компенсацию.

—  Мужчина, совершивший кражу, вместе со своей семьёй становится рабом в доме потерпевшего.

В древней Корее, в отличие от государств Средиземного моря, невозможно выделить исторический период, в котором  рабовладельческие отношения играли бы доминирующую роль. Ви­димо, это объясняется общинным укладом жизни населения и главенствующей ролью общественного мнения.

 Именно в столице государства Силла – городе Кёнджу в настоящее время наша сахалинская группа попирает ногами древние камни. Примерно в это же время в Корею происходит из Китая буддизм. С  начала третьего века   под нажимом царства Силла идёт постепенное слияние и объедине­ние трёх государств и в девятьсот восемнадцатом  году на полуострове появляется Коре второе объединённое государство, существовавшее до тысяча триста девяносто второго года. Это государство вело много войн и пережило татаро-монгольс­кое нашествие.

В течение двадцати семи лет Корея сопротивля­лось вторжению, но в конце тысяча двести пятьдесят седьмого года монголы захватили полуос­тров. После покорения Кореи Орда предприняла две попытки вторжения на японские острова. После первой самураи остави­ли в живых только одного воина, которого отправили назад в качестве чёрного вестника. Во время второй попытки страш­ной силы ураган «Камикадзе», что означает «Божественный ветер», разметал в Японском море огромный флот, насчиты­вавший десять тысяч судов. На востоке непокоренной оставалась только Япония. Сто лет, вплоть до освобождения Кореи от монгольского ига, страной правили чуже­земцы. Примерно через каждые двадцать пять лет народ Ко­реи восставал против захватчиков, но только на третий раз уда­лось окончательно выдворить иноземцев за пределы страны. Рассказывают, что недавно археологи нашли на острове Дедю-до захоронение, в котором покоятся останки одного из потомков хана Батыя. Сложность поиска таких захоронений заключается в том, что после похорон военачальников Орды на земле не ос­тавалось никаких видимых следов. Могилы засыпались вровень с землёй, а по этому месту прогоняли табун лошадей.

С 1392 по 1910 год Корея снова именовалась «Чосон» в память о первом корейском государстве. В середине этого периода, в тысяча пятьсот девяностом году, происходит захват Чосона Японией и за­тем через восемь лет его освобождение. До 1876 года Чосон факти­чески являлся закрытым государством. В начале двадцатого века в тысяча девятьсот десятом году произошла аннексия Кореи Японией, которая продолжалась до окончания Второй Мировой Войны.   События послевоенного периода всем хорошо известны.

Интересна символика государственного флага Кореи, кото­рая несёт в себе огромную смысловую нагрузку. В центре белого полотнища, олицетворяющего чистоту Бо­жественного Промысла, расположен сине-красный круг древневосточной монады. Окружность символизирует бесконечное сущее Дао, вечное во времени и пространстве. Внутри этой веч­ности постоянный переход, движение и преобразование энергий Инь и Ян. Красное и Синее, светлое и тёмное, мужское и женс­кое, лёгкое и тяжёлое в своём движении и взаимодействии со­здают основу нашего мира и всей Вселенной. По углам полот­нища размещены триграммы. В левом верхнем углу — Цянь – творчество, что означает дух динамичных перемен. Три сплошные чер­ты, каждая из которых олицетворяет энергию Ян, символизиру­ют небо. Цянь является отцом в семействе триграмм. В проти­воположном нижнем правом углу триграмма Кунь — исполне­ние. Это дух, питающий всё сущее. Его действие — воспроиз­водство, его свойство — самоотдача. Три прерывистые чёрточ­ки Инь символизируют землю, дающую начало всем вещам. В семействе триграмм Кунь является матерью. В правом верх­нем углу знак Кань – погружение, знак опасности, знак быстро текущей воды, заполняющей собою все. Необходимо помнить, что Корея с трех сторон омывается морями.  Это сила и энер­гия для преодоления препятствий. Сильная черта Ян в обрам­лении двух Инь означает среднего сына в семействе. После­дняя триграмма обозначает среднюю дочь. Знак Ли — это ма­гическая сила созидания, дух огня и света. По древнему вос­точному преданию, из трёх братьев (Китай, Корея, Япония) Ко­рея является средним братом. Именно поэтому на флаге знаки Ли и Кань.  Изучение символики является важнейшим элементом в по­знании страны и традиций её народа.

Верования древних корейцев мало чем отличались от веро­ваний древних народов других регионов мира. По их представ­лениям, всю Вселенную заполнял сонм божеств и духов — квисин, над которым стоял высший небесный владыка Ханыним. Древние корейцы поклонялись духу (богу) созвездия Большой медведицы и Полярной звезды, духам гор — Сансин, духам воды — Мульквисин, духу тигра — Хосин.  Буддизм, даосизм и конфуцианство пришедшее в страну через Индию и Китай,  в сочетании с существовавшим шаманизмом создает культ предков, мудрецов-пророков и героев. Старая вера с возникновением новой не отбрасывалась.

Все религии причудливым образом смешивались и приспосаблива­лись под местные традиции и условия. Буддизм, в сочетании с верой в духов и культом предков, способствовал возникновению и проникновению в Корею в более поздний период Сон-буддизма. Китайский буддизм направления Чань в Корее получил название Сон, а в Японии преобразовался в Дзэн. Не зная основ этой философии-религии, иногда трудно понять душевные порывы корейца или японца. Она настолько естественно вписывается в их духовные потребности, что мно­гие корейцы на Сахалине и не подозревают, что следуют тради­циям и канонам этой религии.

 

… Ах, этот таинственно-неуловимый, призрачный, как дым костра в холодном октябрьском небе, загадочный Дзен-буддизм — секрет моего детства, моей юности. Наша с мамой страшная тайна. Видимо, только так, заручившись моим словом, она могла передать мне, пионеру, воинству­ющему материалисту и безбожнику, основы этой нефилосо­фской философии, основы учения «вне слов и вне святых писаний».  Буддийские притчи, сказки о божественном искусст­ве владения мечом — кендо, настолько увлекали меня, что я готов был слушать их часами. Адепты ниндзюцу, воинствующего направления дзен, по словам матери, были практически неуязвимы в бою. Они тенью скользили среди врагов, оставляя за собой бездыханные тела. Стихи – хайку, которые  сочиняли  воины в ночь перед боем или казнью навсегда  пленили мое воображение.  Буддизм – нетленная память о моей маме.

 

                                                                    ***

Мне кажется, восточному человеку трудно понять или при­нять суровое Христианство или Ислам с их раз и навсегда установленными строгими запретами и обрядами, отделяющие простого человека от Бога целым сонмом посредников — слу­жителей.   Принять изначальную греховность младенца. Буддизм – вера человека в свое предназначение.

Так кто же такой Будда, чьё учение тысячелетиями будоражит умы философов и поэтов, кому поклоняется почти половина на­селения Земли? Прежде всего, он — человек. Пусть не всегда понятный, пусть не во всем обычный, но все равно человек. По канонам одного из четырех древних течений буддийской рели­гии Бонпо, первый Будда появился на земле восемнадцать ты­сяч лет назад. Звали его Тонпа Щенраб. Он прожил восемьде­сят два года и оставил после себя Великое Учение, влияние которого продлится ещё двенадцать тысяч лет. Всего за трид­цать тысяч лет на земле проявятся (родятся) тысяча два про­рока (Будды). Предыдущий Будда — Гаутама пришел к нам две тысячи пятьсот с лишним лет назад. Имя следующего Будды — Матрейя.  Оно означает любовь.

Существовали тридцать два признака, характеризующих вне­шность первого Будды. Вот некоторые из них:

— на ступнях Будды не было подъёма;

— Будда имел сорок зубов;

— глаза Будды были глубокого голубого цвета;

— руки Будды были красивыми и доставали до колен.

По индийским источникам Буддой Шакьямуни стал сын царя неболь­шого государства в предгорьях Гималаев. Мальчика звали Сидхартха. Впоследствии, став аскетом, он взял себе имя Гаутама. Достижение единства человека с природой, с ми­ром, с вечностью, которое возможно лишь через изменение и совершенствование его духовной сущности в этом, навер­ное, смысл озарения Будды.

«Будьте сами своими светильниками, — скажет он на смерт­ном ложе. — Сам человек совершает зло, сам оскверняет себя. И не совершает зла и очищает себя тоже человек. И чистота, и скверна внутри тебя». Человек не должен уходить от реальности. «Все созданное, все рожденное тленно», сказано в «Книге вели­кой кончины». Через сострадание и любовь можно выйти в бессмертие новой сущности, чувствуя, как самого себя, каждую травинку, каждое дерево, каждого человека…

В рамках буддизма родились психологические, логические и научные теории, сохранившие свою актуальность до настоя­щего времени: буддийская концепция элементарных частиц, как сущность единого физического поля, описание состояния пси­хики человека перед смертью (тибетская «Книга мёртвых»), исследования понятий бесконечно малого и нуля.

Буддизм, как и последующие его течения, в том числе и дзен-буддизм, на Западе иногда называют религией без Бога. Буддизм — это скорее философское учение, чем религия. Каж­дый человек несёт в себе Будду, каждый может стать Буддой (просветлённым). Поиск гармонии с окружающим миром, ду­ховное совершенство, достижение состояния просветления (сатори) вот истинные цели приверженцев дзен-буддизма. Через сатори возникает озарение, новый взгляд на жизнь, новое отно­шение к действительности.

«У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспредельное единение с Целым Вселенной; у них не было веры, зато было твердое знание, что когда восполнится их земная радость до пределов земной природы, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще большее расшире­ние соприкосновения с Целым Вселенной» (Ф. М. Достоевский). Может, это и есть дзен-буддизм? Вот как описывает поэт Да­ниил Андреев испытанное им состояние сатори в «Розе мира»: «Тихо дыша, откинувшись навзничь на охапку сена, я слышал, как Нерусса струится не позади, в нескольких шагах за мною, но как бы сквозь мою собственную душу. Это было первым необычным. Торжественно и бесшумно в поток, струившийся сквозь меня, влилось все, что было на земле, что могло быть на небе. В блаженстве, едва переносимом для человеческого серд­ца, я чувствовал так, будто стройные сферы, медленно вра­щаясь, плыли в мировом хороводе, но сквозь меня; и всё, что я мог помыслить или вообразить, охватывалось ликующим единством…»

Просветление неповторимо и индивидуально. «Я брёл куда-то. Внезапно не стало ни тела, ни ума. Всё, что я мог чувство­вать, было великим сияющим Целым вездесущим, совершен­ным, ясным, возвышенным. Это было подобно всеохватываю­щему зеркалу, из которого возникли горы и реки… Мои чувства были ясными и прозрачными, как будто тело и ум исчезли», — так описал своё состояние  монах Хан Шань почти пять­сот лет назад. С дзен-буддизмом, прививающим мгновенность принятия решения, остроту реакции, умение концентрировать энергию, связано создание и развитие восточных школ рукопаш­ного боя. Японское искусство нинзюцу и каратэ, культивируе­мая в монастыре Гольбукса корейская борьба хапкидо и дзенс­кий монастырь Шаолинь в Китае, воспитывающий мастеров ушу, известны  всему миру.

Дзен сохраняется и передаётся в коротких притчах, в каж­дой из которых заключены парадоксы. Всего записано и систе­матизировано около тысячи восьмисот притч. Дзенские пара­доксы и коаны не имеют однозначного толкования. Они содер­жат тысячу ответов и не содержат ни одного ответа. Всё зави­сит от личности человека, от его взглядов на жизнь. Вот одна поучительная притча: «Крестьянина из далекого села угостили в городе вкусным блюдом. «Из чего оно приготовлено?» спро­сил он. Услышав, что кушанье приготовлено из бамбука, крес­тьянин, забыв обо всем, быстро побежал домой. «Как я разбо­гатею, продавая такое вкусное блюдо», мечтал он, перемеши­вая в котле бамбук, надёрганный из старой циновки. Но какие бы приправы он ни бросал в котел, бамбук оставался жёстким и несъедобным. Пришлось ему идти работать на поле».

А вот очень известная на Востоке история: «Одна женщина, жаждавшая Просветления, сделала деревянную фигурку Буд­ды и покрыла её позолотой. Статуэтка получилась очень краси­вая, и куда бы женщина ни шла, она всюду носила её с собой. Прошли годы, и постаревшая женщина нашла приют в малень­ком деревенском храме, в котором помещалось множество ста­туй Будды, каждая из которых имела отдельный алтарь. Каждый день она возжигала благовония перед своим золочёным Буддой, но ей не нравилось, что аромат распространялся и на другие статуи. Она смастерила воронку, через которую дым попадал только на её статую. Это привело к тому, что нос у золочёной статуи почернел».

Очень поучительная история о том, как чрезмерная привязанность способна убить настоящую любовь и привести  человека к ложным идеалам. Разве Будда может быть чьей-то собственностью. Жажда обладания всегда убивает стремление к истине.

Одно время буддизм был доминирующей государствен­ной религией Японии и Кореи. Однако, в отличие от средневе­ковой Европы, религия в этих странах никогда не становилась господствующей идеей, и государства не вели религиозные вой­ны. К сожалению, в первое время, дзенские монахи не записы­вали притчи, отрицая «книжную» мудрость, поэтому система­тические записи стали производиться только с третьего века нашей эры. В настоящее время монастыри обладают больши­ми библиотеками древних книг.

Современные корейцы совершают по праздникам обряды поклонения святым духам (свадьбы, праздники урожая, Новый год). Похороны человека проводятся по буддийскому обряду. При всём этом в Корее имеет большое влияние католическая церковь. Корейцев, вообще, отличает веротерпимость. В стра­не мирно сосуществуют буддийские и индуистские храмы, хри­стианские церкви. Интересно, что индуисты признают Будду аватарой -воплощением Вишну. Поучительны древние тексты од­ного из мудрецов  Дао — дзен   Лаоцзы (VI в. до н. э.): «…Когда все люди узнают, что красивое является красивым, появляется и безобразное. Когда люди узнают, что добро является добром, появляется зло…». Чань, Сон, Дзен — это больше философия, чем религия, потому что сочетает в себе невозможное: монотеизм — теорию единого бога и политеизм, существование бога в образе вели­кой пустоты Нечто и существование бога в человеке (совесть, душа), и также полное отрицание бога. Созерцание, поиск со­вершенства и истины, вот основы этой религии-философии. Че­тыре основных принципа Чань, сформулированные Бодхидхармой в шестом веке нашей эры, указывают путь к Истине:

— не полагайся на слова и символы.

— истина вне священных Писаний.

— прямо указывай на человеческое сердце.

— прозревай природу и становись Буддой.

Отличительной чертой буддизма от других философс­ких школ этого направления является более тесная духовная связь с даосизмом и относительно большая свобода от влияния конфуцианских догм. Западные профес­сора психоанализа К.Юнг и Э.Фромм видели в дзен путь к психо­синтезу, к восстановлению духовной цельности человека.

Есть очень поучительная притча: «Прежде чем человек изу­чил дзен, горы для него были горами и воды водами. Потом, когда он взглянул в истину дзен, горы не стали горами и воды водами. Но когда он действительно достиг обители покоя (муд­рости), горы снова стали горами и воды водами». Религия при­вела к расцвету культуры, литературы и поэзии. Поэтические образы дзен объёмны, противоречивы и передают в основном настроение. Главное в стихах не рифма, не то, что описано сло­вами, а то, что есть между строк.

Классической формой корейского стихосложения, наряду с чанга, каса, хян-га и другими, является короткое трехстишие сиджо. Стихи «сиджо» записывались, как правило, иероглифами. Хаммун, кореизированный вариант китайской письменности, применял­ся повсеместно до создания своего алфавита. Специалисты утверждают, что в «сиджо» современных авторов теряется объёмность образов и возможность передачи в стихах ма­лейших нюансов духовных переживаний человека. В 888 году Ви Хон и Тэ Гю составили первый сборник корейской поэзии под названием «Самдэмок», который, к великому сожалению, не дошёл до наших дней.

Белокрылая цапля на утлом челне одиноком!

Отчего ты бела, не в волне ли морской искупалась?

Тело чисто твое, словно снег на горах оно бело;

Но чиста ли душа у тебя, белоснежная цапля?

(перевод с кор. А. Ахматовой)

 

Тень промелькнула у моих дверей –

Я выбежала милому навстречу.

Но оказалось — это облака

Прошли по небу и задели месяц.

(перевод с кор. А Жовтиса)

 

Корейские поэты редко издавались отдельными сборника­ми. Их стихи, в основном, составляли безымянные антологии. Основным источником сведений об устном творчестве ко­рейского народа служат исторические хроники царских динас­тий Китая. Скорее всего, это была обрядовая поэзия, тематика которой была связана с земледелием и крестьянским бытом. Тексты песен и стихов не сохранились. Однако имеется доволь­но подробный перечень их названий и условий, при которых они исполнялись. Четырнадцать стихотворений из сборника «Сам­дэмок» приведены в книге буддийского монаха Ирена «Самбук Юса» и одиннадцать в «Житии Кюне» (1075г.). Это так называ­емые «песни Силла», или иначе Сансай (Хянга это более по­зднее их наименование). В эпоху Коре (X — VI вв.) получила развитие народная поэзия в форме Вольлен своеобразная по­этическая тема с вариациями, приуроченными к каждому ме­сяцу года. Наиболее известные произведения того периода это «Сочен Пельгок» плач девушки, покинутой возлюбленным, и обрядовая песня «Чхоенга», которая позже была положена в основу драматического действия. В 1403 году в Корее изобре­тён первый в мире наборный металлический шрифт для печа­тания книг, а через сорок лет была создана своя национальная письменность. Знание основ стихосложения являлось в Корее одним из критериев конкурсного отбора чиновников на государ­ственную и военную службу.

В 1727 году Ким Чхон Тхек составил антологию корейской поэзии под названием «Неувядаемые слова страны зелёных гор», в которую вошли шестьсот восемьдесят пять трёхстиший (сид­жо) и двести девяносто пять больших стихов (чанга). А в 1763 году вышла ещё одна антология «Поэзия страны, лежащей к востоку от моря», составленная Ким Су Чженом. В ней около девятисот стихов. Обе эти антологии являются памятниками средневековой корейской поэзии.

Классические корейские стихи сиджо, как и японские хайку это образ жизни, это философское восприятие мира по дзен-буддизму, духовное слияние человека с вещами и явлениями окру­жающего мира.

 

Задремал над удочками сидя,

пробудился — месяц в небе блещет.

Через мост Нефритовый над речкой

с посохом бамбуковым иду.

И шагов моих прозрачный звук

только птицам, спящим в гнёздах, снится.

(Пак Ин Но, перевод А. Жовтиса)

 

Не только стихи, но и всё Корейское искусство пронизано духом буддизма. Очень колоритны корейские сказки, по­словицы, поговорки. Меня всегда поражало, что мой отец и его друзья (в основном, не очень грамотные люди), в разговоре ча­сто применяли пословицы, читали за столом стихи и рассказы­вали парадоксальные истории. Сейчас я понимаю, что это были коаны. Особенно яркие изречения мы, тогда ещё школьники, по настоянию мамы, заучивали наизусть. Они остались в моей памяти до сих пор.

«Прежде, чем стать учёным — стань человеком. Хакча твеги джоне ингани твера».

«Человек без Родины — хуже бездомной собаки. Нара омнын сарамын чип омнын кэман мотхада».

«И вороне рад, если она прилетела с родной стороны. Камагвидо нэ ттань камагвирамион пангапта».

Жаль, что в ту далекую пору мы недостаточно вниматель­но вслушивались в эти слова. Многое забыто, и многое упуще­но навсегда. Об этом очень мудро говорит ещё одна корейская пословица: «Только вырастив своих детей, откроешь себе душу родителей».

Истоки многих корейских пословиц можно найти в старин­ных обрядах и обычаях народа.

«Кривое дерево сторожит могилу предков». Эту пословицу употребляют, когда сына из-за физических недостатков не бе­рут в армию, и он, взяв на себя заботу о родителях, остается в семье. Само выражение восходит к глубокой древности, к обычаю сажать деревья на могилах предков. В случае крайней нуж­ды эти деревья могли быть вырублены и проданы, кроме кри­вых, непригодных для дела.

«На могиле его предков зацвели цветы. Сансое кочхи пхиотта». Так говорили о человеке, сделавшем удачную карьеру, совершившим для общины благое дело. Распустившиеся цве­ты на могилах, по преданиям корейцев, сулят их потомкам бо­гатство и уважение.

«Чужие родители болеют, а он свой мизинец режет». Эта пословица связана с существовавшим в старину поверьем, в котором говорилось о том, что если сын разрежет мизинец и даст выпить каплю крови больным родите­лям, то они непременно поправятся. Изречение употребляли при­менительно к людям, проявляющим чрезмерную заботу о чужих и забросившим своих близких, или к вмешивающимся в чужие дела.

А вот одна типичная корейская сказка. — В деревне Едон у чёрной свиньи родился белоголовый поросенок. Это было на­столько необычно, что свинья решила повезти своего детёны­ша в столицу к государю. По пути они остановились на ночлег в деревне Хадон. Проснувшись утром, свинья была потрясена, увидев, что все поросята в этой деревне белоголовые. Пришлось ей со стыдом возвращаться в Едон». Когда говорят о свинье с деревни Едон, все знают, о чём идет речь.

 

...Где вы теперь, таинственные и желанные сказки на­шего счастливого детства? В какие миры, в какие сны вы ушли от нас, оставив в душе яркий и неуловимый след, по­добный росчерку метеорита в черном августовском небе. Морозными зимними вечерами мы закутывались в толстые ватные одеяла и под привычные песни ветра и шорох снега в чёрных провалах окон, затаив дыхание, слушали о вели­ких мудрецах, далёких странах и волшебных феях. Тёмные колышущиеся тени, от желтого язычка пламени керосиновой лампы, расцветали на стенах диковинными цветами, оборачивались свирепыми демонами. Помните тот причуд­ливый мир, который жил, смеялся, пел и умирал на стене, созданный тенями от наших детских пальцев и рук?

Иногда, перед сном, мы рассказывали друг другу наи­вные, но от этого не менее страшные небылицы о каких-то синих пятнах на стенах, о потерянных мертвецами коль­цах, об отрубленной руке на гремящей цепи. Потом, напу­ганные, долго не могли заснуть, со страхом вслушиваясь в загадочные шорохи спящего дома. Где вы теперь, сказки нашего детства…

 

                                                      ***

 Город Кёнджу почти целое тысячелетие являлся столицей государства Силла. Но, по странному стечению обстоятельств,  современной  столицей Кореи стал главный город побежденного государства Пэкче — Висерон, который во времена Корё был известен как Хансон — крепость на берегу реки Ханган.   В период правления династии Чосон — с1392 года по 1910 год, город Хансон был переименован  на  Ханян, а затем  в 1946 году был окончательно утверждён как Сеул.

Окрестности Кенджу — это настоящий музей под открытым небом. ЮНЕСКО объявила этот район истори­ческим памятником всемирного значения. Здесь сохранены жи­лища, парки и целые поместья эпох Силла и Корё.

Просторная стоянка для автомашин, небольшие очереди у билетных касс, ворота с турникетами, а за ними древние кур­ганы, в которых погребены цари Кореи. До настоящего времени обнаружено шестьдесят семь кур­ганов эпохи Силла. На этом захоронении их двадцать три. Кур­ган представляет собой насыпной холм из камней, скреплённых между собой минеральным вяжущим веществом, покрытый тон­ким слоем растительного грунта. Высота курганов от пятнад­цати до двадцати трёх метров. Встречаются двуглавые курга­ны, в которых хоронили царя вместе с царицей. В одном из та­ких курганов, известном как Чхонмачонг — Гробница Небесного коня, получившая своё название по изображению на ней  восьминогого Пегаса, обустроен вход и произведён срез кургана по вер­тикали. Верхнее покрытие, толщиной в несколько метров, со­хранено. В центре основания кургана, в специальной нише, на­ходятся останки царя, его золотое оружие и украшения. Отдельно выставлены на обозрение корона, керамическая посуда, череп­ки с иероглифами, остатки истлевшей одежды. Сокровища гробницы, в том числе золотая корона царя государства Силла включены в список национальных достояний Кореи.

Известны фамилии пятидесяти шести царей государства Сил­ла. Из них сорок шесть царей носили фамилию Ким, остальные десять — Пак. Между этими породнившимися династиями су­ществовал целый свод правил, регламентирующих наследова­ние фамилии. Например, мужчина династии Пак, женившийся на царице династии Ким, должен был взять фамилию жены. Существуют предания, согласно которым на территории Кореи, в эпоху раннего неолита – около десяти тысяч лет назад, был матриархат, часть обрядов и обычаев которого сохранились и в более по­здние сроки. В истории Кореи существовали династии царей Ли, Хан, Сон и другие.

Бродим вокруг курганов. На ветках редких деревьев поют птицы, спешат по своим делам хлопотливые белки. Неярко светит осеннее солнце. Старик собирает со склонов сухую тра­ву и листья. Неужели так было всегда? Прошло полторы тыся­чи лет. И каждую осень старик собирает сухие листья, и каж­дую весну зеленеет  на склонах трава..

 

 

ХРАМ ПУЛЬГУКСА

 

 

Комплекс буддийских храмов эпохи Силла — Пульгукса  — священная земля для всех корейцев. Каждый чело­век, живущий в Корее, хотя бы раз в жизни побывал здесь. Со всей страны приезжают сюда студенты и школьники старших классов для изучения истории религии и государства. Именно сюда я вёз в узелке горсть земли с могилы отца, которую в Южно-Сахалинском аэропорту выкрал из сумки тот человек без лица — Человек из моего сна. Отсюда до родины отца  де­вяносто километров, всего час с небольшим езды на такси. Сегод­няшней ночью я увижу тебя, Пусан.

Проходим по широкой аллее. Под ногами камни, выложен­ные тысячу шестьсот лет назад. Шестьдесят четыре поколения людей приходили сюда, и каждый желал счастья себе и своим детям. Может быть, здесь бродил мой далёкий предок и также мечтал, молился и надеялся.

 

Сбылось ли всё,

о чём мечтали вы?

Сквозь сотни лет

о чём молитвы ваши?

Сбылось ли всё,

Неужто, всё напрасно …

 

 

  Над ручейком, вытекающим из небольшого пруда, переки­нут горбатый мостик. Чуть шероховатые перила блестят от прикосновений миллионов ладоней. В пруду лотос и водоросли, среди которых плавают разноцветные карпы величиной с небольшую горбушу. С мостика открывает­ся вид на великолепное воздушное здание с огромной традици­онно изогнутой крышей. Трудно найти слова, чтобы описать гар­монию этого храма, настолько естественно он вписан в окружа­ющий ландшафт. Его можно слушать, как музыку. Он как ак­корд, как высокая звенящая нота. К огромным воротам ведут массивные каменные лестни­цы, по которым никто не ходит. Каждая лестница имеет своё наименование. Ступени с восточной стороны называются «Мост в Лазоревых Облаках». Западная нижняя лестница «Мост в Рай­ский Дворец» («Енхваке»), верхняя — «Мост Семи Драгоценнос­тей» («Чильбоке»). Говорят, что в прежние времена храм опоясывал запол­ненный водой канал, по которому плавали лодки, перевозящие паломников. Наверное, поэтому лестницы именуются мостами. По преданиям, именно по этим каменным ступеням поднима­ются на небо души усопших. Каждая лестница символизирует небесные ворота, через которые необходимо пройти душе, преж­де чем она войдет в небесную обитель. По второй, более короткой лестнице, поднимаются души, одолевшие первую. В период военных действий храм неоднократно разру­шался. В двенадцатом веке это были монголы, в середине ше­стнадцатого — японцы. Цоколь и ступени сохранились в перво­зданном виде, а кровля и большая часть стен реставрированы. Обойдя лестницы, мы попадаем в огромные ворота, за которыми небольшая площадь и действующая более полутора тысяч лет буддийская церковь. По обеим сторонам ворот безмолвно сто­ят исполинские статуи персонажей буддийских притч. Ворота символизируют вход в чистилище, где происходит окончатель­ный отбор праведных душ. Маленькие измученные человечки корчатся в бесконечных страданиях за свои земные грехи у ног двух страшных демонов. Другие каменные исполины держат в руках музыкальные инструменты. Под их аккомпанемент танцу­ют люди, удостоенные небесной обители. Глаза их широко рас­пахнуты от радости и неземного наслаждения.

Древнюю площадь украшают две башни-пагоды высотой около девяти метров каждая. Первая, украшенная четырьмя лестницами и массивными прямоугольными колоннами, покры­та тончайшей резьбой и опоясана балюстрадой. Она называет­ся «Таботхап» («Изобилие драгоценностей»). Другая, со стро­гими формами и изогнутыми карнизами, именуется «Соккатхаб», что означает «Ступа с останками Будды Шакьямуни». Рассказывают, что в давние времена у основания пагоды «Изобилие драгоценностей» стояли четыре каменных льва. Два из них были увезены иноземцами, и их дальнейшая судьба неизвестна. Хо­дят слухи, что в начале века кто-то видел этих львов в одном из токийских ресторанов.

 В юности мне довелось услышать историю мастера, создав­шего эти изумительные шедевры камнерезного искусства. Мо­лодого каменотёса, разлучив с красавицей женой, по царскому указу привезли сюда из одного из  далекого западного района Кореи. Все свои силы, душу и талант вложил он в создание пагод, увидев в этом своё земное предназначение. Через год истосковавшаяся жена при­ехала повидаться с мужем, но строгие стражники не пустили её на территорию строящегося храма. Видя страдания молодой женщины, один из окрестных крестьян посоветовал ей пойти к расположенному рядом озеру, в водах которого отражались стро­ящаяся пагода и фигуры работающих там людей. Долго броди­ла красавица Асане (так звали жену каменотёса) вдоль берега озера. Но где бы она ни находилась, в зеркале воды отража­лась лишь одна пагода. Второй башни, на которой работал её муж, не было видно. Изо дня в день вглядывалась Асане в зер­кальную водную гладь. Постепенно образы в воде стали для неё большей реальностью, чем окружающий мир. И вот однаж­ды у пагоды показался её муж. С радостным криком она мет­нулась к нему и утонула в глубокой воде.

 Молодой каменотёс, до которого дошли слухи о красавице Асане, кинулся на её поиски, но всё было тщетно. Много дней он бродил вокруг озера, громко окликая её по имени, пока од­нажды не увидел в воде светлый облик любимой жены. Он бро­сился к ней, но на дне озера оказался лишь огромный каменный валун. Безутешный муж решил увековечить в нём образ своей любимой. Целый год он высекал статую из валуна, а когда за­кончил, то оказалось, что он высек из камня образ Будды. Рас­сказывают, что если долго смотреть на изображение Будды в камне,  то можно увидеть просвечивающий сквозь него облик печальной молодой женщины. И назвали это озеро «Енчхи», что означает «Небесное явление Будды во исполнение последней воли усопших».

 Пульгукса — священный для всех корейцев храм, священная земля…

 

В небо

по лестнице

скорбные тени бредут.

Взлететь не дает им тяжелая ноша земная.

Свирепые демоны, вечный покой охраняя,

в незримые чаши весов все деянъя кладут.

Всезнающий Будда с улыбкою мудрой

задумчиво смотрит на мир.

Секунда, как жизнь.

А века,

словно миг, пролетают

над стрелами каменных пагод,

взмывающих вверх

к облакам,

словно руки

прекрасной Асаны,

рожденной в образе Будды

из озёрного камня Енчхи.

 

  Специально приглашённый на эту экскурсию преподава­тель из университета посоветовал всем нам, независимо от веро­исповедания, отрешиться от всего суетного и с самыми за­ветными светлыми мыслями войти на территорию храма. «Бог един. На небе ли, на земле или в душе человека. Бог, каким бы име­нем его не назвать, есть совершенство, искренность, совесть и познание», — сказал он. Через каменную, мощёную тысячу лет назад площадь под­хожу к храму. В глубине исполинское изваяние сидящего Буд­ды, одного из трёх самых древних на земле. Держа в руке подаренную спонсорами трость из красного дерева, и опираясь на плечо сына, у храма стоит старичок из нашей группы. По его впалым, морщинистым ще­кам текут слёзы.

-Можно ли мне войти в храм?- спросил я проходящего мимо монаха в жёлтой одежде.

  -Двери в Храм, как и двери к Истине, открыты всем,- отве­тил он.

Сняв обувь, поднимаемся с другом по скользким, отпо­лированным до блеска, деревянным ступеням. Проходим вглубь, к изваянию. Опускаюсь на колени, и вдруг нахлынуло:

— вспомнил отца, пришедшего зимой с работы в старень­ком ватнике и больших резиновых сапогах. Мы, дети, бежим встречать его, замёрзшего и худого, у дверей. Берем отца за руки, как нас постоянно учила мама, и лицо его светлеет… Он достаёт из сумки бутерброд, остатки скудного обеда и отдаёт младшим: «Заяц в лесу передал»;

 — вспомнил отца, крутящего по ночам ручки старенького «Ре­корда», в надежде услышать что-либо о родных. В то время Сеульское радио вело специальные передачи  в которой родственники искали уехавших на Сахалин, но сквозь шум и треск помех, создаваемых глушащими радиоволны станциями, были слышны лишь обрывки фраз и мелодий. «Тише, дети спят», — говорит ему мама.

 — вспомнил отца, хромающего после страшной травмы, по­лученной на работе. Высокий, нескладный, с бутылочкой моло­ка в руке, он катит впереди себя летнюю коляску с первым при его жизни внуком Андрейкой. Внучки, скачущие вокруг него, были не в счёт. Нет, он конечно их баловал безмерно, но внук …

 — вспомнил отца уже на пенсии по инвалидности. Не желая быть никому обузой, больной, он, вопреки нашим доводам, ра­ботает в огороде.  В здоровой руке тяпка –грядки окучивает…

 — вспомнил отца, умирающего от рака. В глазах боль и стра­дание, а под подушкой лежат конфеты — гостинцы внучкам. Ждал их…

 Как плакали мои маленькие дочери и племянницы, утк­нувшись мокрыми личиками в холодный подоконник, как вздрагивали их худенькие плечи, когда в строгом чёрном ко­стюме, под печальный реквием духового оркестра, в тём­но-красном гробу, по заснеженной, заполненной людьми улице уплывал от них навсегда их любимый дедушка. Тогда мне казалось, что я никогда больше не буду смеяться. Вре­мя лечит всё…

Он был самым обычным человеком, так рано скончав­шийся мой отец. Малограмотный, любивший шумные за­столья, он всю жизнь работал землекопом и ничем, каза­лось бы, не выделялся среди своих товарищей и односель­чан. Ничем, кроме высокого, в сто девяносто сантимет­ров роста, и непомерной доброты, от которой иногда страдала его семья. Он приносил домой бездомных щен­ков и на последние деньги покупал нам ёлочные игрушки и сладости. В доме часто жили какие-то знакомые отца, которые брали у него деньги в долг, а затем надолго исчезали. Порой он корил себя за это, но ничего не мог поделать с собой. К нам постоянно приходили гости. Отец всех встречал, провожал, угощал. Никто не уходил от него обиженным. Он отдавал людям всё, что имел, всё, что ни попросят.

Отцу не везло в жизни: болезни и страшные травмы преследовали его. Всё, что он умел делать, это — работать. Работать, зачастую безрезультатно. Постепенно, с года­ми мне открывались глубины его души. В нём жила такая духовная щедрость и любовь к людям, такое исполинское терпение и умение переносить страдания, наличие кото­рых никто не мог предположить в этом нескладном, иног­да любившем крепко выпить, простом человеке. Главными составляющими его жизни на земле были любовь к жизни, к жене, к детям и две мечты: вырастить детей и вернуться на Родину. Детей он вырастил…

 Отец почти никогда не рассказывал нам о своём прошлом. Лишь за несколько дней до смерти, глядя сквозь замёрзшее окно в неодолимую даль, он неожиданно для нас стал увлечённо говорить о своём детстве, о родителях и вдруг замол­чал, сказав только: «…Хоть бы одним глазом, хоть бы од­ной ногой…».

Звёздной, морозной, январской ночью, не ска­зав ни слова, умер наш многострадальный отец. Проводить его в последний путь пришли сотни людей.  Через восемь лет тихо угасла от инсульта ещё не старая мама.

 Всё самое хорошее, самое светлое и доброе, что жи­вёт во мне — это от мамы. Она научила меня видеть пре­красное и не бояться иметь своё мнение. Она открыла мне пленительный мир поэзии, литературы и музыки. Дзен-буддизм, стихи танку, история Японии и Кореи, основы искус­ства аранжировки цветов, рисунки тушью. Казалось, нет на свете того, о чём не знала бы моя мама. В её руках обыч­ный лист бумаги превращался в маленький домик или за­бавного зверя. Из охапки веточек и цветов получался кра­сивый букет. Как-то необыкновенно чарующе звучали в её устах слова «оригами» и «икебана». Помню маленькое чудо — карликовое дерево бонсаи, которое до переезда в колхоз росло у нас в доме в специальной нише, рядом с цветами и изречениями Конфуция.

Споры о произведениях Максима Горького, которого она читала в оригинале и в переводе на японский язык, красивые песни, тяжёлый труд на приусадебном участ­ке и работа прачкой в областной больнице, уход за коро­вой и многое другое — всё это наша красивая, строгая, добрая, умная мама.

 В памятном старшему поколению сорок пятом году ей исполнилось семнадцать лет. Позади были  почти девять классов японской школы, по тем временам  недостижимый, особенно для девочек, уровень образования. Затем — год работы на «трудовом фронте» по мобилизации. Этот год, проведённый вдали от дома на изнурительной работе по переработке рыбы с тремя выходными в месяц и двенадца­тичасовым рабочим днём, стал тяжёлым испытанием для юной девушки из обеспеченной интеллигентной семьи. Он явился как бы прологом всей её будущей жизни. Не успев эвакуироваться, она осталась навсегда на этом острове, где прошла её юность. На острове, который вне­запно стал чужим в непонятной и страшной стране. Ока­завшись в новой языковой среде, она за два года в совершенстве освоила корейский язык. Русский же давался ей с гораздо большим трудом: она говорила по-русски с явным японским акцентом. Стиль письма и орфография также были далеки от совершенства, однако Шолохова и Толсто­го мама читала в оригинале. В послевоенные годы на Сахалине было много корейских политработников, присланных из Казахстана, а позже из Северной Кореи. На какое-то время маму увлекли коммунистические идеи, но социалис­тические реалии тех лет быстро погасили её пыл. Впослед­ствии, усмотрев мою излишнюю актив­ность, она с изрядной долей юмора рассказывала мне о сво­их идейных исканиях.

 Всепоглощающей была её страсть к чтению. В комнате родителей стопками лежали книги и журналы на русском, корейском и японском языках. Я любил рассматривать тол­стые глянцевые журналы, наполненные паутинками иерог­лифов, рекламой невиданных товаров и фотографиями по­луобнажённых красивых женщин. В них была сосредото­чена другая далёкая и загадочная жизнь. Какими-то слож­ными путями: через друзей в общественных организациях, через Японское посольство, в посылках маминых сестёр по­падали к нам в дом произведения великого Басе, Кензабуро Оэ, Мисима, переводы Толстого и Достоевского.

 Другая её страсть — это музыка и песни. В доме никогда не умолкало радио, настроенное на токийскую волну. Все самые важные новости о событиях в стране и за рубежом мы узнавали сначала от мамы, а уже потом из газет и те­левидения, зачастую в совершенно другой интерпретации. Мы  спорили с ней по этому поводу, и эти споры, по всей вероятности, формировали наш разум. К маме часто приходили односельчане — писать и пере­водить письма, совершенствовать японский язык. В нашем посёлке с ней считались, её уважали. История религии, ис­тория государства Силла, сёгунат Токугава, кодекс самурайской чести «Бусидо», биография глухого Бетховена, основы музыкальной грамоты — обо всём этом и многом дру­гом я узнал от мамы. Её знания, интеллект и духовность были решающими факторами в формировании моего ми­ровоззрения. Вместе с ней мы учили и пели песни, сочиняли и переводили танку и хокку, ходили в кино и театр. Иногда украдкой от отца, считавшего всё это развлечениями, ко­торым надо знать меру.

Помните историю маленькой япон­ской девочки Садако из Хиросимы, которая умерла от лейкемии через десять лет после взрыва атомной бомбы «малыш». Тогда, в августе 1945 года, ей исполнилось два с половиной года. Первые симптомы болезни проявились за год до смерти.  Она верила, что если успеет сложить тысячу бумажных журавликов, обязательно поправится.   Мы с мамой тоже делали птиц, хотели помочь девочке.  Стаи журав­лей, раскачиваясь на тонких ниточках, долго летали в окнах и под потолком нашего дома. Мы не могли отправить птиц в Японию. Девочка умерла… Мама плакала, и все мы плакали вместе с ней.

Она не могла работать преподавателем или перевод­чиком. Отсутствие гражданства и общественная деятель­ность по поиску родственников налагали запрет на интел­лектуальный труд. Ей оставалась тяжёлая работа на при­усадебном участке, рынок с постоянными унижениями, ра­бота прачкой в больнице, уход за детьми и нужда. Наша семья не обладала даже средним достатком, но бедными мы себя не считали. Мама всегда отказывалась от помощи, потому что другим, по её мнению, она была нужней. А как прекрасно всё складывалось вначале…

Однажды, листая у сестры страницы старого фото­альбома, я увидел пожелтевшую от времени фотографию. В парке, на фоне деревьев стоит красивая стройная девуш­ка. Светлая блузка с короткими рукавами, узкая талия пе­ретянута ремешком, в руках сумочка. Неужели это моя мама? Тогда ей было двадцать три года, а значит, мне уже исполнилось три. А вот ещё одна фотография. Счастливая сестра под белой фатой. Рядом, с припухшими, заплакан­ными глазами ещё молодая женщина. Маме здесь всего со­рок два года. Сейчас я старше, чем она на той фотогра­фии, а ведь тогда она казалась нам уже старой. Реализо­вала ли себя в этой жизни мама? Зачлись ли там, в иной реальности, восемь детей, рождённых и воспитанных ею? Оправдали ли мы её надежды?

Мы не смогли похоронить маму рядом с отцом. Незадолго до её кончины старое кладбище в Южно-Сахалин­ске закрыли. Место в ограде, рядом с холмиком, оста­лось пустым.

Вся жизнь, как взмах крыла,

как след звезды.

Как капелька росы сверкнула

и пропала вмиг,

оставив лёгкий след

на нежных лепестках.

И – боль …

 

Мне всё чаще кажется, что светлые добрые души ро­дителей наших где-то здесь, рядом с нами, в нас. Нет-нет, да и проглянет мамин образ, её взгляд, интонация в одной из сестёр. И брат с годами всё более походит на отца. А иногда мне хочется, чтобы их души, вознаграждённые за все земные страдания, ничего не ведая о наших проблемах, бедах и грехах, унеслись далеко-далеко от нас, в тихую не­бесную обитель…

В юные годы, когда сердечный пыл заглушал все доводы неокрепшего разума, я совершил немало поступков, доста­вивших боль и страдания матери и отцу. Безмерна вина моя и не оплачен мой долг…

 

Папоротник рву,

Кукушка года считает,

Улитка с трудом заползла

На ладонь лопуха.

Всё, как в детстве моём,

Только волосы в инее белом.

Все, как было тогда,

Только мама ушла… Давно…

                                                                          

                                                                     ***

 

 Кланяюсь трижды, как учил меня, старшего, отец. В голове мелькают мысли о семье, детях, братьях и сестрах. Страх от отчаяния — вдруг кого-то забыл. «Пусть всем будет хорошо. Счастья и благополучия всем: детям, родным и друзьям… Всем… Пусть будут счастливы все существа во всех мирах».

 Встал, отошёл в сторону, в горле ком. Чуть дальше стоит и смотрит на нас  монах в оранжевой накидке. Не помню, как подошёл к нему, посмотрел в глаза и неожиданно для себя, путая корейс­кие и русские слова, стал сбивчиво рассказывать об отце, де­тях, семье. Он всё понял. «Подойди к столу. Запиши в книгу имена всех родных своих по мужской линии, начиная от отца. И здесь сто дней будут молиться за них», сказал он и добавил: «Ищи и найдёшь. Судьбы людские никому не ведомы, и благо­получие твоё и детей твоих в неведомых руках Провидения». Как мог,  коряво записал в книгу имена род­ственников своих и место их проживания — Сахалин. Потом, вспомнив, снял табличку с груди и старательно переписал в книгу корейские буквы – свое имя. Сколько времени прошло? Быть может, се­кунда, а может, целая жизнь… Сотни людей стоят внизу. Смот­рят, переговариваются. На глазах у многих слёзы… Впервые, после потери узелка с землёй, почувствовал себя свободным. Я прощаю тебя, человек без лица. Твой Бог тебе судья…

 Не спеша бродил по древним тенистым аллеям, смотрел, размышлял. Куда мы идём? Россия, всегда считавшая себя оп­лотом духовности, стремительно поменяла свои идеалы и те­перь поклоняется золотому тельцу. Деньги, деньги, деньги — не считаясь ни с чем. Не останавливает даже страх наказания, не говоря уже о духовных принципах. В «царство Божие на земле», коммунизм — вторично народ не загонишь. Во что будут верить наши дети? Люди лишились своих идеалов. Образова­лась пустота, в которую стремительно вливаются новые суеве­рия, заморские религии, крайний нигилизм. Поклон праху пред­ков и могилам родителей приравнивается к поклонению сатане. Произошёл раскол внутри монолитных когда-то корейских се­мей. Старшее поколение, оторванное в молодости от своей национальной культуры и религии, заполняет духовный вакуум верой в христианского Бога. Не разбираясь в религи­озных течениях, они ведут в церковь внуков и ходят одновре­менно в баптистские молебенные дома, Вселенскую и Пресви­терианскую церкви. Благодатную почву нашли на Сахалине па­сторы из Кореи. Густо всходят их посевы. Всё страшно запута­лось и усложнилось. В одной семье живут буддисты, атеисты, христиане и мусульмане. Что из этого выйдет, никто не знает. Настораживает не приверженность человека к отдельному ре­лигиозно-философскому учению, а его претензии на свою ис­ключительность, монопольное обладание истиной. Мне кажет­ся, великие источники человеческой мудрости, духовности и знаний (Коран, Библия, Талмуд и другие) должны объединять людей. К духовному совершенству и познанию можно идти раз­ными путями, не мешая друг другу, но помогая. Различия же пусть только украшают эту общность. Одна древняя легенда гласит:

 «Однажды, какая-то старая женщина подошла к Будде и спросила его: «Учитель, я привыкла молиться богу Индре. Могу ли я при этом добиться спасения?» И ответил он ей: «Да, бабушка, молись Индре. Этим путём ты тоже придёшь к спасению».

Выбери путь и начни с себя — примерно так звучит одна из истин буддизма. А разве не об этом говорил Иисус Христос: «Не придёт царство Божие приметным способом, и не скажут: вот оно здесь или вот оно там. Ибо царствие Божие внутри нас». Смысл человеческой жизни, по учению Будды, это духовное со­вершенство, справедливость, добро и милосердие. Все дороги ведут к Храму, но любая из них может закончиться тупиком. Всё зависит от нас…

Интересна судьба древнего храмового колокола, возвещающего на­чало Нового года по лунному календарю. Оказывается, здесь мы видим только его копию. В шестнадцатом веке, во время первой оккупации Кореи, японцы хотели вывести оригинал  из страны. Они погрузили колокол на корабль, но не успели отплыть от берега, как море расступилось, колокол упал с палубы и раз­бился о скалы. В ту же секунду волны, с рёвом обрушившиеся на корабль, разнесли его в щепки. Осколки колокола до сих пор лежат на дне моря у берегов Кореи, недалеко от города Ульсана. Эта красивая легенда имеет своё современное продолже­ние. В семидесятые годы в течение нескольких лет ученые пытались поднять со дна моря осколки древнего колокола. Однако попыт­ки эти не увенчались успехом. Каждый раз этому что-то меша­ло. То внезапно рвался трос, то шторм сбрасывал в море уже поднятый фрагмент или не оказывалось осколка там, где его фиксировали приборы.

                                                            ***

 

 Почти рядом, минут двадцать езды в автобусе, с храмом Пульгукса — ещё одно чудо света — пещерный храм Соккурам. Гранитная статуя Будды, находя­щегося  в состоянии сатори, была создана в середине восьмого века и является объектом паломничества верующих всех стран Востока. К сожалению, этот храм не входил в про­грамму наших экскурсий. В автобусе непривычно тихо, все задумчивы, молчат. Руко­водитель группы с микрофоном подходит к каждому и расспра­шивает о родителях. Фамилии и названия городов зву­чат разные, а судьбы родителей наших почти все одинаковы.

 

Я уйду по осеннему лесу,

Навсегда растворюсь в синеве.

В умирающем шорохе листьев

Будут песни мои о тебе.

Перед страшной дорогою дальней,

Прикоснусь паутинкой к щеке.

Лебединою песней прощальной

Вдруг окликну тебя…

 

                                                                               ***

 

Ужинаем в японском ресторане, сидя на полу за низенькими столиками. На стенах рисунки тушью, иероглифы изречений, матово светящиеся бра.

      …Ночное такси. Сказочный Пусан – родина отца. Сумасшедшая гонка по улицам неизвестно куда. Всё море до самого горизонта в ярких огнях. Тысяча судов. Кладбище «Объединенных наций», парк «Иондусан», районы Кванбоктон и Нампхводон знают все, но никто точно не знает, где располагался раньше пригород Донне. Есть район Доннэ, но он настолько обширный, не знаю где искать отчий дом и сохранился ли он.  Случайный полицейский неопределённо махнул рукой в сторону от моря. В новом районе – автобусный терминал, санаторий с водолечебницей и огромный и супермаркет. В компьютере полицейского управления сведений о жителях бывшего приго­рода нет. Светает. Долгая дорога в отель… Прости меня, отец…

 

На полу под большим одеялом

Горячий речной валун,

Укрытый заботливо мамой.

Со звёзд, с темноты забежишь —

Грохнет дверь, словно гром,

                                                        Снежинки, иголками в спину,

А следом невидимый кто-то,

Страшный, тысячеглазый…

Скорее в постель,

Ногами к тёплому камню.

Под крики  сестёр, морозной рукою,

Чьей-то коснувшись спины,

Затихаешь.

Потом ещё долго дрожишь,

Засыпая

Под стоны стропил,

Под шорох мышей,

Под мелодии старого дома.

Ощущая, как дарит тепло

Камень, с реки принесённый

Вечно простывшим отцом.

 

 

 

                               ЭКСКУРСИЯ В  МУЗЕЙ

 

 

  1. 11. 96 г.

Современная Корея — это обворожительная смесь ста­рого и нового. Незримое веяние Древнего Востока, сохранившееся в ти­хих буддийских храмах, старинных королевских дворцах и са­мобытной чарующей музыке, естественно сочетается с небос­крёбами, заводами-гигантами и современным укладом жизни людей. Страна известного всему миру Чосонского белого фарфора и  селадона нефритового цвета  с подглазурной резьбой. Страна свершившегося экономического чуда, древних празд­ников, суеверий и полуфеодальных обычаев. Она как волшеб­ное зеркало наших ожиданий, в котором каждый видит то, что хотел бы увидеть.

Поток автомашин, несмотря на воскресный день, не уменьшился. На скоростных магистралях место больших рефрижераторов и грузовиков заняли легковые машины и автобусы с туристами и школьниками. На склонах придорожных сопок, на небольших, не более десяти-пятнадцати квадратных метров, площадках видны полутораметро­вые искусственные холмики. Это своеобразные семейные кладбища. В тяжёлые времена государство продавало такие участки всем желающим. Сегодня иметь семейное кладби­ще очень престижно. Уходим с магистрали и по извилистой бетонированной дороге поднимаемся на вершину невысокой горы. Здесь находится  комплекс  сооружений, именуемый Мемориалом Победы.

В центре мемориала гигантская двойная стела, символизирующая кры­лья. Вокруг скульптурные композиции,  фонтаны, площадки для отдыха. Комплекс занимает несколько квадратных километров. По дорожкам катятся рейсовые электрокары, пример­но такие, какие были на ВДНХ в Москве.  На небольшой возвышенности несколько огромных корпусов в восточном архитектурном стиле.  Это музей истории ста­новления Корейского государства, музей борьбы корейского на­рода за независимость против иноземных захватчиков и круго­вой панорамный кинозал. В залах экспонируются подлинные документы и оружие. На мониторах мелькают кадры кинохро­ники начала века, военного и послевоенного периодов. В кино­театре  идёт беспрерывная демонстрация фильмов о городах Ко­реи, её животном и растительном мире.

Отдельно экспозиция восковых фигур. На подиуме, как жи­вые, стоят герои сопротивления и политические деятели в нату­ральную величину. На каждом табличка с указанием имени, даты рождения и смерти. Несколько панорам битв времен мон­голо-корейской и японско-корейской войн. Статуи, бюсты и па­мятники. Небольшая экспозиция о древней Корее. На ней пред­ставлен макет деревянного корабля двухтысячелетней давнос­ти, на котором уходили в походы корейские цари-ваны. Корабль-черепаха весь сверкает и блестит от лака. Прямоугольные па­руса, складывающиеся мачты. На носу огромный бивень неве­домого зверя, на корме голова мифического дракона, из пасти которого полыхает огонь.

Большое количество документов и экспонатов отобража­ют время оккупации Кореи Японией (1910-1945 гг.). Множе­ство приказов: о расстрелах, о правилах проживания, о моби­лизации на работы, о налогах, о комендантском часе. Всё подлинное: одежда, типографский станок подпольщиков, пись­ма разделённых оккупацией людей. На то, чтобы всё прочи­тать, нужно потратить минимум неделю. Тюремные камеры в натуральную величину. Если посмотреть в глазок, можно увидеть объемное изображение обстановки, орудия пыток, муляжи отрубленных голов.

Мемориал Победы и памяти о погибших строился на народ­ные деньги. Несколько лет шёл сбор средств, затем, с 1974 по 1982 год, велось строительство. Официальное открытие мемо­риала состоялось 15 августа 1983 года в присутствии парламентской делегации Японии, которая от имени своей страны при­несла извинения корейскому народу за причиненные страдания.

Обедаем в придорожном ресторане  небольшого по­сёлка. Пожилым накрыли столы на первом этаже, чтобы они не утруждали себя подъёмом по крутой лестнице. Меню также составлено с учётом возраста. Нас кормили мясом, а стариков травами. Здесь считают, что в пожилом возрасте необходима растительная пища. Ресторан стилизован под старину. Перед ним небольшой скверик с беседками. Извилистые тропинки из деревянных плашек и камней. У резных ворот две женщины продают поделки из полированного камня.

До Сеула движемся в плотном потоке машин. Не видел ни одного водителя с сигаретой. Курение и пользование за рулём сотовым телефоном жёстко пресекается полицией. Дважды ос­танавливались на отдых у заправочных станций. Заправки и сто­янки через каждые десять-пятнадцать километров нашего почти четырёхсоткилометрового пути. Сервис отменный: музыкальные ки­оски, автоматы с сигаретами и кофе, магазинчики, чистые туа­леты, беседки и аллеи со скамейками. Беспрерывно подъезжа­ют экскурсионные автобусы. Многолюдные толпы, суета. Та­кое впечатление, будто все жители страны собрались и одно­временно выехали на природу. Доживём ли мы на Сахалине ког­да-нибудь до такой жизни?

Вот и столица. Проезжаем мимо царского дворца, здания кабинета министров, резиденции нынешнего президента Ким Ен Сама, находящегося в это время с визитом на Филиппинах. На тротуаре, с интервалом в тридцать метров стоят внушительно­го вида полицейские. Между ними прохаживаются люди в штат­ских костюмах. Выправка и телосложение выдают их причаст­ность к определённым структурам. На ограде зданий, на кры­шах близлежащих домов, у решетчатых ворот установлены те­леобъективы. Во времена правления прежнего президента, ге­нерала Ро Деу, эта часть города была закрыта для автомо­бильного и пешеходного движения. Сейчас здесь проходит один из туристических маршрутов.

В пятнадцать тридцать прибыли в отель.  До гостиницы «Дэва», куда до ужина я вызвался сопровождать женщин, ехать на такси пятнадцать минут. Небольшая третьеразрядная гостиница своим внешним видом не внушает надежд на особый комфорт. Маленький скром­ный вестибюль. Из полуоткрытой двери, ведущей в ресторан, перекрывая гам, корейцы имеют привычку громко разговаривать за обедом, доносится обыкновенный русский мат. Наши! Молодые русские парни и девушки обедают в компании сахалинских и местных корейцев такого же возраста. В наше время, когда все одеваются  примерно одинаково,  пренебрежение к местным нормам поведения и мат являются одним из главных отличительных признаков рос­сиян. Россияне с особой гордостью к месту и не к месту применяют мат и, как ни странно, претендуют при этом на свою особую духовность и интеллектуальность.

Напротив отеля, через улицу на стенах вывески на русском: «фирма Стимул», «фирма Глория», «фирма РосКор». В толпе прохожих иногда мелькают лица сахалинс­ких корейцев, которых сразу видно по показной  раскованнос­ти, которая часто на проверку является прикрытием собственной неуверенности.  Иногда можно услышать  обрывки русской речи. Идти и плевать на тротуар может только «русский» или «китайский» кореец. Недавно приехавшего в страну сахалин­ского корейца не перепутаешь с местным, так же, как рус­ского с немцем или французом.  В многочисленных кафе рабо­тают официантками молодые кореянки с Сахалина. В одном из них повстречали знакомую женщину из Анивы. Работает в Корее третий месяц. Жалованье шестьсот долларов за вычетом затрат на питание и комнату на двоих, которые компенсирует хозяин. К этому плюсуется бесправие, которые ничем не компенсировать. С другой стороны это её выбор, ведь на Сахалине вообще невозможно найти прилично оплачиваемую работу.  Она так и не присела за наш столик. Разговаривала на ходу, оглядываясь на хозяина, сидящего с кем-то в глубине зала за кадушкой с пальмой, и мы, быстро попрощавшись, вышли на улицу.

В подземном переходе указатели: стрелка прямо «фирма Андрей», стрелка вправо «фирма Хорошо». Налево оптовый магазин «Глория». Магазин находится в самом центре Сеула и занимает три комнаты на втором этаже невысокого здания. Это небольшой выставочный зал с образцами женского платья и примыкающими к нему маленькими складскими помещениями. Рядом, в другом конце  квартала, один из крупнейших в Азии оптовый рынок «Дондемун» с торговыми центрами: «Kwangiang market» и «Pangsan market», дальше — «Chndu market».  Как мне показалось, рынок  и близлежащие торговые центры типа «Меглиоре» занимают площадь,  равную, наверное, четверти Южно-Сахалинска.

На ужин возвращаемся в отель. Оставаться в городе нельзя. Во-первых, три раза в день нас пересчитывают по головам, и отсутствие кого-либо вызывает у сопровождающих лёгкую па­нику и приравнивается чуть ли не к побегу. Во-вторых, прилич­ный ужин  с выпивкой в хорошем ресторане стоит около двадцати долларов. И ещё, разве нормальный русский кореец в состоянии расстаться с деньгами, когда можно покушать совершенно бесплатно в составе группы. Причём, на качестве и количестве блюд это не отражается.   В улич­ных палатках у рынка цены, конечно, на порядок ниже, но купить что-либо там я так и не решился. Ментальность не позволяет.  В России с детства внушают о вреде уличного питания. Но иной раз так хочется попробовать…

После ужина, захватив с собой путеводитель на анг­лийском языке, решил прокатиться на такси по вечернему Сеу­лу. Таксист оказался очень любознательным и словоохотливым человеком. Я ему, как мог, рассказал о Саха­лине, о нашей жизни. Он в ответ поведал мне о своей семье, о детях. Вместе посетовали на высокие налоги и цены на бензин. Мистер Ким (опять Ким!) два часа возил меня по городу, знакомя с достопримечательностями столицы. Я ставил на кар­те галочки и крестики, что-то записывал и одновременно ста­рался смотреть по сторонам, чтобы ничего не упустить. Два раза мы останавливались, высаживая попутных пассажиров, ко­торых он брал по «наводке» диспетчера на стоянках, и  минут пять — десять  бродили по скверам у магазинов, театров и отелей.

Отели «Силла» и «Лотте», здание посольства КНР, «Сеул централ пост офис», царский дворец, множество ресторанов. Весь город — сплошная реклама. Сверкают, переливаясь все­ми цветами радуги здания, фонтаны, украшенные гирляндами кусты и деревья. Полюбовал­ся великолепным зданием Корейского национального театра, постоял у афишных тумб центрального оперного театра. Всё дублируется на английском языке, легко читается и не тре­бует перевода: «Opera Carmen», «London Symphony Orchestra».

Простились с мистером Кимом, как хорошие друзья.  Чужая жизнь мимолётно кос­нулась меня, оставив ощущение искренности, доброты, и умча­лась навсегда в сияющую сеульскую ночь. Спасибо тебе, мис­тер Ким.  Не сомневайся, я в точности выполню данное тебе обе­щание, покатаю тебя, как ты хотел, по ночному Южно-Сахалинску, если надумаешь приехать на Сахалин.

Вернулся в номер с ощущением, что побывал на празднике.  За годы перестройки отвык от больших городов, от обилия света, от неспешного, несуетливого ритма жизни, от искренности и доброжелательно­сти. Для меня более привычными стали решётки на окнах, зам­ки и запоры, воровство и грабёж. За последние два года только моих родственников грабили три раза. Грабителей, конечно, не нашли, как не нашли убийц моего племянника. Самое страш­ное, что мы уже почти равнодушно воспринимаем ежедневную информацию о количестве убитых и раненых на наших улицах. С телевизионных экранов опытные наставники в мили­цейских мундирах дают советы, как обезопасить себя в случае нежелательного ночного выхода в город. Цитирую дос­ловно: «Ходите по освещенной стороне улицы, ближе к проез­жей части, подальше от тёмных переулков». Если иметь в виду, что в нашем городе «хорошо» освещены только улица Лени­на в центре и Коммунистический проспект, то получается, что все остальные пешеходные коммуникации заняты врагом, и идти там можно только на свой страх и риск. Трудно предста­вить себе, чтобы здравомыслящий человек мог выйти ночью просто погулять с женой или дочерью по тёмным улицам Южно-Сахалинска. Для нас нормально тщательное запирание две­ри своего автомобиля, даже если всего на минуту нужно зас­кочить в магазин за сигаретами. Неужели так будет всегда? Нормальное человеческое существование представляется мне праздником!!! А как иначе я могу воспринимать непонят­ную мне сеульскую жизнь, где никто никого не боится, где сурово карают преступников, независимо от того кем они были до этого дворниками или президентами, где люди про­сто гуляют по ночным улицам.

Почему здесь, в Корее, всё по-другому? Почему так добро­желательны таможенники, полицейские, таксисты и продавцы? Почему так светло на улицах? Почему в стране, не имеющей ни одной нефтяной или газовой скважины, всё настолько гази­фицировано, что наши «челноки» возят отсюда газовые балло­ны и с выгодой для себя их реализуют? Где и по какой цене корейцы берут этот газ? Почему, почти одновременно начав мо­дернизацию экономики, они вошли уже во вторую десятку в мире, тогда как мы оказались в числе недоразвитых стран? Куда подевалось наше отечественное производство, о за­щите которого так много говорят? Даже водку везут со всей Европы, своей не хватает. Сливочное масло на Сахалине — из Голландии! За счёт импорта «чокопаев»  подняли экономику многих государств, но про свою страну забыли. Встали посреди болота: и назад не повернуть, и вперёд идти боимся. Ещё не­много, и нам уже не выбраться. На «всякий случай» Южно-Сахалинская мэрия так и стоит на площади им. Ленина, а рези­денция губернатора на Коммунистическом проспекте.

В двенадцатом часу ночи мы с соседями по этажу,  вызвали такси и поехали на оптовый рынок «Дондемун», который работает, как и все оптовые рынки в Корее, круглосуточно. Хождение по рын­кам и магазинам – специфическое времяпровождение, присущее,  надеюсь, не только сахалинцам. Процесс созерцания товаров, стремление соиз­мерить желания с имеющейся денежной массой, воспол­няет жителям практическое отсутствие на острове театров, стадионов, выставок. Получили зарплату  и сразу на рынок. Семьями, с детьми и внуками. На лицах такая гамма чувств, такие переживания, куда там театру!

Рынок «Дондемун» представляет собой кучу похожих на склады пяти-шестиэтажных зданий,  разделенных узенькими улочками.  На тротуарах стоят прилавки и груды тюков. Нескончаемые ряды магазинов и ларь­ков. Между ними кафетерии, туалеты и лестницы. Каждая, даже самая малюсенькая лавчонка, размером два на два метра, те­лефонизирована. Оказывается, что некоторые продавцы живут прямо здесь, вместе со свои­ми семьями. Тут же на керосинках готовят пищу, спят в задних комнатах.  Покупатели бродят вдоль прилавков, набирают товар, потом криком будят хозяина — и начинается торг. Из-за десятипроцентной скидки никто и рта не откроет. Торг начинается с того, что покупатель даёт половину цены, предложенной продавцом, а дальше — как получится. Скидки на двадцать-тридцать процентов здесь обычное явление. Ряды и залы похожи один на другой. Всё время, кажется, что именно здесь ты только что прошёл. Яркое освещение, снующие по про­ходам грузчики с традиционными восточными носилками на спинах и спокойные, вальяжные покупатели с записными книж­ками в руках. Своеобразную атмосферу рынка дополняют за­пахи кожи, кофе, одежды и монотонный гул, изредка прерывае­мый резкими выкриками грузчиков.

Шубы, куртки, дубленки, бижутерия, ювелирные изделия, белье, лекарства, обувь, подарочные наборы, игрушки, шарфы, носки, перчатки, сковородки, детская одежда и снова дубленки от всего этого можно сойти с ума. Побродив наугад с этажа на этаж, выскочил на улицу, нырнул в здание через дорогу, и все сначала. «Дондемун» и ближайшие «маркеты» обеспечивают товаром магазинчики всей Кореи и «челноков» всех стран быв­шего соцлагеря.

Заблудившись в бесконечных рядах, с трудом выбрались на улицу. До отеля добрались к трем часам ночи. Мишу я потерял, надеюсь, что не навсегда.  После контрастного душа лёг спать. Дверь в номер, на всякий случай, остав­ляю открытой…

 

 

 

 

                                        НАМДЕМУН

 

 

  1. 11. 96 г.

Пожилые люди, устав от экскурсий, вечерами отдыхают (читай, спят). Молодёжь, не зная языка, не рискует далеко удаляться от отеля, но каждому хочется привести домой сувениры и по­дарки. Ура! Нам разрешили продлить на один час время пребывания  на известном рынке «Намдемун», что в самом центре столицы совсем рядом с железнодорожным вокзалом. У самого рынка  в маленьком мага­зинчике за десять минут проверили мое зрение и подо­брали очки. Все удовольствие обошлось в  двадцать  долларов. Теперь можно разглядеть каждую мелочь.

Рынок занимает целый городской квартал. С севера на юг его пересекают четыре улицы, с востока на запад — две. В днев­ное время они закрыты для движения транспорта.  Торгуют в основном в закрытых помещениях. Горы фрук­тов, овощей, семян. Кажется, здесь выставлено всё, что растет на земле. Переливаются, искрятся меховые изделия из шкурок пушных зверей со всего света. В маленьких аптеках и кафе груды кор­ней женьшеня самых разных размеров. Заспиртованный жень­шень продаётся в красивых стеклянных банках. Тут же жарят­ся каштаны, рыба, мясо.  Рестораны, кафе,  цветные палатки на один – два столика  заполнены клиентами.  Мне кажется, что в Корее никто дома не обедает.

Что можно делать на вещевом рынке целых три часа?  Бесцельно бродил по рядам. Разговари­вал с продавцами «за жизнь», пил с ними кофе. Изредка помо­гал не знающим языка сделать покупку, тут же теряя их из виду. Прихо­дить сюда с неопределённой целью, просто для того, чтобы ку­пить что-то — бесполезно. Глаза разбегаются. Нужно точно знать, что ты хочешь. Приобрёл себе портфель, уговорил меня красноречивый продавец, оказывается, с его слов, что без этого портфеля моя дальнейшая жизнь будет совершенно  лишена  смысла, и семена корейской капусты — бечу, которые, по словам другого продавца, самое выгодное вложение средств, совершенных мною. И такое было сказано о пятнадцати тысячах вон, потраченных мной на покупку.  Он говорил о нескольких десятиграммовых пакетиках так, будто речь шла о покупке загородного дома или, как минимум, новой машины. Молодец, видимо любит своё дело, да у такого и купить не зазорно.  К на­значенному времени, небольшой группой, выбрались из этого муравейника. Через полчаса пришлось отрядить спасателей искать заблудившихся. К счастью, нашлись все.

Сегодня у нас новый гид — мистер Чан. Ничем с виду не при­мечательный человек, небольшого, даже по меркам Кореи, ро­ста. Но стоило ему произнести несколько фраз — все в автобусе затихли. Талантливый оратор с выразительной мимикой и сильным, красивым голосом, он за­ставил всех нас слушать себя,  раскрыв рот. Владеет в совершен­стве японским, английским  и китайским языками. Надо сказать, что большинство взрослого населения страны владеет или считает, что владеет  одним из иностранных языков.   Жаль, что его не было с нами с самого начала  нашего путешествия.

 После обеда у нас просмотр фильма  в одном из крупнейших, по сло­вам гида, кинотеатров Сеула, вмещающий в себя два больших  и несколько маленьких зрительных залов. Смотрим исторический боевик с эле­ментами восточной мистики. Зал заполнен  наполо­вину. В основном школьниками старших классов. Меня порази­ла непосредственность восприятия фильма зрителями. Впервые видел и слышал аплодисменты героям во время киносеанса. Сюжет фильма не помню. За два часа просыпался всего три раза на одну-две минуты из-за аплодисментов.

В автобусе мистер Чан  довольно натурально пародирует наш храп, реакцию  на ночные вылазки в город, утверждая, что он заглушал реплики героев. Кроме того, он красочно изобразил самоубийство режиссера, который, по словам Чана, специально приехал посмотреть  реакцию иностранцев на его  фильм. По его версии, увидев нас спящими, он понял, что прожил  свою жизнь напрасно и застрелился прямо в зале. Потом  мистер Чан рассказал о свадебных обрядах в современной Корее.

Тема актуальная, поскольку на Сахалине корейцы всю жизнь только и делают, что копят деньги на обучение детей, да на свадьбы. Все стараются перещеголять друг друга количеством гостей, блюд,  поразить суммой потраченных средств. Важно  «не отстать от других»,  считают они. Беда еще  и в том, что молодые люди, зачастую еще не заработав ни копейки, втянулись в показушную гонку и требуют от родителей «надлежащего выполнения ими родительского долга». Многим невдомек, что роскошная свадьба не гарантирует им безоблачную жизнь. Культ вещей, поклонение деньгам вытесняют прежние идеалы – обретение счастья через образование, труд, творчество,  через поиск себя и смысла своего существования.

   Женятся здесь, по на­шим меркам, сравнительно поздно в 28-35 лет, когда мужчина ста­новится на «ноги». Замуж выходят в возрасте 25-28 лет. Обязанность мужчины обеспечить семью жильем.   Регистрация в мэрии или венчание в церкви занимают 20-25 минут. Затем гости  поздравляют молодо­жёнов, небольшой фуршет и все.  Близкие друзья и родственники родителей могут пойти на пару часов в ресторан. Молодые с десятком друзей вечером пойдут  в кафе. Почти в каждом квартале большого города имеются дворцы бракосочетаний, похожие на сказочные замки или замки средневековых рыцарей. Почти обязательный атрибут это  свадебное путешествие, чаще всего на остров Дедюдо. Это самый экзотичный уголок Кореи, где в любой сезон отдыхает мно­го иностранцев. Люди со скромным достатком, обычно, берут туристическую путёвку на недельное путешествие по Корее. Те же, кому позволяют средства, едут в Японию, США, Австралию. Потом они возвра­щаются, и начинается будничная семейная жизнь.  Молодые семьи в Корее зачастую живут отдельно от роди­телей. При нормальном стечении обстоятельств, каждый может купить квартиру в кредит и за десять-пятнадцать лет рассчитаться с банком. Снять квартиру в аренду можно везде.

До ужина целый час отдыхаем в номере, изучая проспект аэрофлота «Korean AIR». В Сеуле два аэропорта; международный и для внутренних рейсов. В крупные города лайнеры летают каждые полчаса — час. На внутренних авиалиниях в ночное время рейсов нет. На остров Дедюдо соверша­ется 29 рейсов в сутки. Стоимость билета пятьдесят долларов, расстоя­ние восемьсот километров. Это примерно как от Южно-Саха­линска до Хабаровска.

Вечером подъехал на своей машине Саша, брат Миши и мой давний знакомый. С ним мы совершили ещё одну озна­комительную поездку по городу. Где нас только не носило! Самое большое впечатление оставили виды ночного Сеула, открывающиеся с горы Намсан, в самом центре столицы. На  вершине горы со­оружены обзорные площадки, беседки и телевизионная баш­ня «Seoul Tower» с вращающимся рестораном. Наверх мож­но подняться по автодороге или на «канатке», кото­рая в ночное время не работает.

Ночной Сеул, до самого горизонта переливающийся милли­онами огней, огромен и прекрасен. Магистрали и мосты вычер­чены красными и жёлтыми линиями. Такое ощущение, что пе­ред тобой расцвеченный рельефный макет. Невозможно ото­рваться от этого зрелища. На  площадках, несмотря на позднее время, многолюдно.  В чуть освещенных беседках целуются влюбленные парочки. Вход на территорию телестудии свободный. У дверей здания стоит полицейский. Наше пребывание в Корее совпало с обнаружением на восточном побережье страны северокорейс­кой подводной лодки. В связи с проникновением вглубь терри­тории двадцати шести террористов, по всей стране приняты осо­бые меры предосторожности. Не знаю, что это за «особые» меры,  но полицейские в городе встречаются лишь из­редка, а военных мы не видели ни разу. На улицах  много  иностранцев: европейцы, африканцы и даже арабы в своих бе­лых одеяниях. Документы никто  не проверяет, даже в отелях  паспорта не требуют. Нужно всего лишь назвать имя и заплатить. К концу нашего пребывания  всех террористов из Северной Кореи арестовали, кроме нескольких  фанатично преданных коммунистическим идеям бойцов, которые, как мы поняли, предпочли застрелиться.

Мы долго катались по ночному городу, любовались отелями, дворцами царей и парками (через ограды), которые ночью закрыты.  Здесь очень бережно относятся к природе: лелеют каж­дое дерево, каждый кустик. В стране тридцать национальных парков, занимающих свыше двенадцати процен­тов всей территории. В отель вернулись уже под утро. За разговором в номере провели еще часа два. Вспоминали прошлое, общих знакомых. Когда меня разбудил телефонный звонок, братья всё ещё сиде­ли за столом. Неумолимое, скоротечное время…

 

Звонко гуси кричат,

В облаках надо мной пролетая,

Унося за собой холода запоздалой весны…

Грустно гуси кричат,

В облаках надо мной пролетая,

Унося за собой жёлтых листьев

Прощальные сны…

 

 

 

                                 ДО СВИДАНИЯ, СЕУЛ…

 

 

  1. 11. 96 г.

Прощальная утренняя свежесть… Ещё ночью под нога­ми кое-где шуршала листва, а сейчас на тротуарах  уже нет ни одного листочка. Проехали по красивому вантовому мосту через реку Ханган прямо к очередной местной достопримечательности, шестидесяти трёхэтажному небоскребику…. Если самый вы­сокий, четыреста   пятидесятиметровый небоскреб в США насчитывает сто сорок этажей, то «наш небоскрёбик»  высотой  всего лишь  в двести метров. В сопровождении девушек в голубых форменных платьях поднимаемся в скоростном лифте на шестьдесят третий этаж.  Вдоль огромных застекленных проемов через каждые два-три метра ус­тановлены стационарные бинокли. Бросив в прорезь двести вон, можешь в течение двух минут с высоты птичьего полёта любо­ваться городом. Прошли вдоль большого зала со стеклянными стенами вместо окон, полюбовались панорамой городских квар­талов, мостами над рекой. Воздух над городом прозрачен, и вид­но всё до самого горизонта.

В подвальном помещении небоскрёба находятся гигант­ские аквариумы с экзотическими животными и рыбой. Мурены в ке­рамических трубах, морские коньки висят в воде друг против друга, моллюски, разноцветные рыбки среди раз­ноцветных кораллов, осьминоги и кальмары. По каменистому дну ползают крабы с метровыми клешнями и огромные омары. Над ними быстро мелькают косяки рыбы, похожей на нашу симу. Вдоль стенок в зеленоватой воде струятся разноцветные змеи. Вол­шебный мир, полный таинственной красоты.

Два часа длился торжественный прощальный ужин, во вре­мя которого руководство Красного Креста произносило соот­ветствующие моменту дежурные речи. Выбранные нами ува­жаемые люди поблагодарили их за прием и организацию поездки. Невозможно переоценить вклад Красного Креста Кореи  и Общества раз­деленных семей  которые помощью Япо­нии, которая взяла на себя финансирование многих проектов, касающихся сахалинских корейцев, устраивают в дома пре­старелых одиноких людей, помогают родственникам найти друг друга, знакомят сахалинцев с жизнью в Корее. На очереди строительство жилья для первого поколения Сахалинских корейцев.  Говорят, что существует два варианта: первый  — возведение домов в окрестностях Сеула, второй — на Сахалине. Оба варианта имеют свои преимущества и недостатки. По пер­вому варианту уже ведутся проектные работы и выделен зе­мельный участок. Второй вариант детально не проработан из-за отсутствия гарантий и интереса со стороны России.  Не решён вопрос с теми, кто не хочет уезжать из Рос­сии. По официальным сведениям таких людей не менее полови­ны среди пожилых, не говоря уже о «молодёжи». Лю­дям, родившимся и долго живущим в России, будет трудно адап­тироваться к новым условиям. Не каждый в возрасте старше шестидесяти решится  начать жизнь с нуля.

Если в ближайшее вре­мя наметится хотя бы малейшее изменение в лучшую сторону, появится какая-то надежда на уменьшение преступности, то, наверное, многие останутся в России навсегда. Ведь не секрет, что старики уезжают с Сахалина не из-за куска хлеба или чаш­ки риса, а в поисках безопасности, надёжности и порядка. Им, одиноким и старым, значительно труднее пережить отсутствие тепла и электроэнергии, задержек в выплате и без того скудных пенсий. Они боятся, лишний раз, выйти на улицу, оставив кварти­ру без присмотра. Их обманывают, грабят, выгоняют из квар­тир. Это касается всех пожилых сахалинцев.

На память об этой поездке руководство Красного Креста подарило всем наручные часы. Прощальный ужин мы про­должили в номере отеля. Обменивались адресами, номерами телефонов, приглашали друг друга в гости, хотя все пре­красно понимали, что за некоторым исключением встречи будут только случайными.

В самый разгар «прощания» приехал Саша и забрал нас к себе. Он живёт с зятем, дочерью и двумя внучками в большой уютной арендованной трёхкомнатной квартире  в двухэ­тажном доме в, рядом с парком у подножия горы Намсан.  Его семья уст­роила нам грандиозный ужин. Всё было просто замечательно. Обаятельная Сашина дочь угощала нас, а её маленькие дочки ползали по Мише и, в конце концов, уснули у него на руках. Во втором часу ночи нас отвезли в отель, где мы просидели вмес­те с Сашей уже за нашим столом до четырёх утра.

 

 

                                    ВОЗВРАЩЕНИЕ

 

  1. 11. 96 г.

Ранним утром уезжаем в аэропорт.

Прощай, Корея! Страна отцовских грёз, его несбыточная мечта, его Родина. Долгими зимними вечерами он рассказывал нам о твоей тёплой земле, о твоих мандариновых и вишневых садах, о тиграх, живущих на невысоких сопках, о танцующих журавлях. Наша детская фантазия буйными красками дополня­ла этот сказочный образ. Через семнадцать лет после кончины отца, с поклоном от него приехал старший сын. Его покорили твои широкие магистрали, красивые города, сказочные храмы, отзывчивые, доброжелательные люди. Но все осталась там, где под метровыми сугробами снега, в холодной сахалинс­кой земле покоится прах родителей.

Может быть, я ещё вернусь сюда, но всё уже будет не так, всё будет немного по-другому…

 

 

              Мне снилось; снегопад в Пусане

              Морозом серебрит мои виски.

              Но это умирают, опадая,

              Азалии цветущей лепестки…

 

 

                                                                              Сеул — Южно-Сахалинск, 1996

 

***

Корейская Народно-Демократическая Республика

 

ВЛАДИВОСТОК-ПХЕНЬЯН

 

  1. 10. 97 г.

Вялотекущая война с баулами, начавшаяся за два месяца до поездки в Корейскую Народно-Демократическую республи­ку, внезапно обострилась и в день отлёта закончилась моей пол­ной капитуляцией в аэропорту г. Южно-Сахалинска. Отныне на ближайшую пару недель я в плену у этих тюков, сумок и сакво­яжей. Одиннадцатого октября, прилетев во Владивосток, наша группа из пятидесяти двух человек в ожидании авиалайнера из Северной Кореи остановилась на ночлег в городе Артёме. Ужас­ная ночь, проведенная в дорогом, но холодном и без всяких удобств номере гостиницы «Светлана», казалась нескончае­мой. Стены, крашеный пол, оклеенное полосками белой бумаги окно — всё источало холод. Ледяные радиаторы словно выса­сывали тепло из наших тел, чтобы окончательно не замёрзнуть самим. Даже проверенное временем, универсальное российс­кое лекарство, употребляемое с перцем при простудах, почти не согревало нас. Постояльцы тенями бродили вокруг гостини­цы в поисках удобств, так как все туалеты были закрыты. Гигиенические процедуры свелись к обтиранию лица по­лотенцем, смоченным минеральной водой.  Получив с утра от руководства Ассоциации разрозненных семей надлежащие инструкции по правилам по­ведения в КНДР и заграничные паспорта с визами, все побежали греться  в магазины, в которых было всё же чуть теплее, чем на улице или в гостинице.

Беспокойная наша бабушка, видимо, намеревается скупить в Ар­тёме все продукты с целью обеспечения ими своих родственников в Корее. В результате наш багаж пополнился ещё двумя огромными «китайскими» сумками. В семь часов вечера, после утомительного ожидания в пе­реполненном пассажирами здании Владивостокского аэровок­зала и прохождения таможенного контроля мы, наконец, оказы­ваемся на борту корейского авиалайнера ИЛ-18. У входа, в там­буре, с вежливой улыбкой нас встречают ухоженные, стройные и красивые стюар­дессы и все наоборот, молчаливые лётчики. Зная, что в России эти самолёты давно не летают, я с опаской оглядываю салон. Через некоторое время, после долгих конвульсий и судорог, пробежав по бетонке положенные метры, наш самолёт оторвался от земли и взял курс на Пхеньян. До самой столицы Северной Кореи летим в кро­мешной темноте. Над нами — тёмно-бирюзовое небо с проблес­ками звёзд, под нами — непроглядная чернота.

Столичный аэропорт, главные «воздушные ворота» Север­ной Кореи, удивил нас своими малыми размерами, а также отсутствием пассажиров и самолетов. На стояночных пло­щадках сиротливо мёрзли два АНа и один ИЛ. В здании аэро­вокзала, кроме нас и нескольких человек обслуживающего персонала, никого нет — совсем как ночью, в Южно-Сахалин­ском аэропорту.

Корейский таможенный сервис ничем не отличается от на­шего, российского. Такие же длинные очереди, отсутствие тележек и выворачивание  наи­знанку сумок. При этом все же необходимо сказать, что наши как-то человечней будут что ли. А здесь, как мне показалось, производился не досмотр, но обыск. Изымаются одежда и обувь производства Республи­ки Корея и США. Учитываются все новые вещи на предмет обложения их пошлиной. Но в результате «гора родила мышь». За час с небольшим были изъяты пара-тройка джин­сов, ботинки, да с десяток трусов с изображением флага США, видимо старушки из провинции нашей провинциальной области позарились на дешевизну китайского ширпотреба. На обратном пути всё изъятое вернут владельцам, но сердо­больные старушки в знак благодарности подарят эти вещи ру­ководителю группы и гиду, сопровождавшим нас в течение двух­недельного пребывания в КНДР.

Утрамбовав и кое-как перевязав заново объёмистые сумки и чемоданы, выходим из опустевшего аэровокзала. Непрогляд­ную темноту южной ночи безнадежно пытается рассеять туск­лый свет редких фонарей. На маленькой, окружённой декора­тивным кустарником площади, стоят два автобуса и несколько легковых машин западного производства. И вот огромный автобус под «конвоем» двух чёрных «Мерседе­сов» уже мчит нас по пустынному шоссе в загадочный Пхеньян. В свете фар мелькают стройные пирамидальные деревья и ярко-красные транспаранты с большими белыми буквами. На обочинах редкие пешеходы, и до самой столицы ни одной встречной машины. Ещё несколько километров едем по тём­ным городским улицам мимо каменных зданий с одиноко желтеющими окнами и выгружаемся у дверей шестнадцати­этажного двухкорпусного отеля «Чан Ван Сан». Через ог­ромный полутёмный вестибюль тащим к лифтам свои баулы и, получив ключи, поднимаемся в номера.

Нам с женой достался двухместный номер на четырнадца­том этаже. В номере маленькая прихожая с встроенным шка­фом, санузел и большая комната с балконом. В комнате две кровати, накрытые покрывалами с красно-жёлтым, под золото, орнаментом и две тумбочки. В центре — стол и два стула, в глубине — телевизор. Картину дополняют пустой китайский тер­мос на столе, неисправный кондиционер, тусклое освещение и полное отсутствие воды. Через полчаса с шипением и брызга­ми из крана хлынула какая-то темноватая жидкость. Перебои с электроэнергией и водоснабжением сопровождали нас постоян­но, кроме тех дней, что были проведены в столице. Сахалинцев этим трудно удивить: дома, бывает, приходится сидеть без све­та и воды несколько суток подряд. Несмотря на это во всех гостиницах, где мы останавливались, была идеальная чистота. Ужинали в ресторане на втором этаже отеля. Большой зал украшен мрамором, позолотой и хрусталём. Во всю стену красуется огромный пейзаж с цветущим колхозным полем и мощ­ными тракторами у горизонта. На переднем плане горы овощей и фруктов, рядом счастливые, улыбающиеся лица крестьян. Такие картины сопровождали меня с самого детства, и чем больше  у нас было таких картин, тем быстрее посли очереди и бесправнее становились люди. Может здесь все по-другому?

          На круглых столах, покрытых белыми скатертями,  в кра­сивой фарфоровой посуде блюда традиционной корейской кухни: тубу – соевых творог, вареный кальмар с приправами, рис, пророщенная соя, кимча, жареные куры, пиво, какой-то суп и пара незнакомых блюд с зеленью. Всё, кроме риса, имеет очень горький и непривычный привкус. Через пару дней я пришел к выводу, что  такая кухня не по мне и больше недели на такой пище я не протяну. Все густо наперченное, острое, кажется, что язык распух и дым валит из ушей. Един­ственная отрада этих дней — вкусное и крепкое, до двенадцати градусов, местное пиво. После ужина вышли подышать на едва осве­щенные улицы города и, не найдя ничего достойного внимания, вер­нулись в свои номера. Смотреть не на что. Полумрак, ни машин, ни прохожих. Что нужно приезжему в первый вечер в чужом городе незнакомой страны? Магазины, рестораны, сия­ние реклам и уличная толпа, чтобы ощутить биение другой жиз­ни. Но редкие магазины были закрыты, а всего другого просто не име­лось в наличии.

Первые впечатления о Пхеньяне: простор, зелень, тиши­на и чистота. По одной из многочисленных, бытующих по обе стороны границы Кореи, легенд, город располагается на  месте бывшей столицы Вангомсон бывшего первого древнего государства Кочосон,  образованного в третьем тысячелетии до нашей эры.  Но многие историки считают, что первое городское поселение на этом месте под названием Лолан было образовано лишь в 108 году уже нашей эры. В пятом веке Пхеньян стал главным городом государства Когурё. Однако вскоре столичный статус был утрачен в связи с объединением страны под нажимом царства Силла. Город неоднократно переименовывался (Кисон, Хвансон, Раннан, Согён, Содо, Хогён, Чанан), и  в 1896 году стал центром провинции Пхёнан Пукто. После раздела страны город был объявлен столицей  КНДР.

 

 

                                       ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

 

 

  1. 10 .97 г.

В тишине хрустально-прозрачного пхеньянского утра, через при­открытую балконную дверь врываются звонкие детские голо­са. По тротуарам, распевая революционные песни, маленькими колоннами шагают школьники в тёмно-синей форме с красны­ми галстуками, надетыми поверх светлых сорочек, оттеняю­щих загорелые лица.  Шагает в школу подрастающая смена революционеров.

С балкона четырнадцатого этажа любуюсь панорамой ут­реннего города: современные высотные здания, чистые широкие улицы с красно-белыми трамваями, чёрными легковыми ма­шинами и велосипедистами на тротуарах, зелёные газоны и скверы с плодо­выми и декоративными деревьями. За завтраком в дополнение к острому вчерашнему ассорти­менту предложили хлеб, масло, повидло и чай. Таким образом, мои опасения за свою жизнь несколько притупились. После зав­трака была объявлена программа экскурсий на сегодняшний день с чёткими рекомендациями по правилам поведения и фор­ме одежды. Женщинам и пожилым людям разрешено надеть кожаные куртки, которые в прошлые годы считались здесь капиталистическим извращением и как следствие, их ношение воспринималось как страшное нарушение этикета. Для мужчин обязательны парадно-выход­ные костюмы и однотонные сорочки с тёмными галстуками. Джинсы, ветровки, кроссовки и спортивная одежда на сегодня отменяются. Ко многим достопримечательностям допуск в неформальной одежде ограничен. Для иностранцев изредка делают исключения.

По сложившейся здесь традиции едем возлагать цветы к гигантскому тридцатиметровому памятнику основателю Тру­довой Партии Кореи, вождю корейского народа и всего про­грессивного человечества товарищу Ким Ир Сену. Есть что-то гипнотическое в перечне званий вождя, в этих полузабы­тых атрибутах нашей молодости. В них как бы сконцентри­рованы наши ожидания «светлого будущего» и последующий крах этих надежд.

 В  Пхеньяне, на возвышенности Мансу расположен скульптурный ансамбль, известный, прежде всего,  семидесятиметровой  скульптурой Ким Ир Сена, установленной  апреле 1972 года, по случаю его шестидесятилетия. «Недоброжелатели» говорят, что вождь мирового пролетариата указывает рукой в светлое будущее, на юг, в сторону Сеула.  Все пространство перед музеем Рево­люции поражает и подавляет монументальностью и размахом. Маленькими букашками, почти наполовину меньше высоты его ботинка, стоим у ног великого вождя, титана, почти что бога.

Над площадью гулко разносятся торжественно-траурные сло­ва, тихо звучит музыка, и мы, выстроившись в две шеренги, склоняем головы в ритуальном поклоне. Одна за другой к па­мятнику подходят колонны солдат, школьников, студентов. Вновь из невидимых динамиков разносятся траурные слова, и звучит скорбная музыка.

Наши поклоны и слова «благодарности вождю» не что иное, как дань коммунистическому монстру, плата за предоставлен­ную возможность встречи с живущими здесь родственниками. Минут двадцать бродим вокруг красивого газона с цвета­ми, фотографируемся и через весь город едем к могилам пред­ков покойного генерального секретаря ТПК КНДР, верховного главнокомандующего КНА, президента КНДР товарища Ким Ир Сена. Именно так и в такой последовательности необходи­мо величать его в разговорах. Можно и по-простому: «Великий Вождь» или «Отец Нации».

Обращение «товарищ» употребляется обязательно и по­всеместно. Даже в магазинах приходится обращаться к про­давцам не иначе, как «товарищ девушка». Товарищ водитель, товарищ переводчик, товарищ гид — для нас это привычно. Воз­можно, и в России мы все снова скоро станем «товарищами». Нос­тальгия по «развитому социализму» вечным огнём полыхает в наших душах. Мы до сих пор думаем, говорим и даже мечтаем о прошлом, и не только не потому, что оно было идеальным. Прошлое — это значительная часть нашей жизни, наша молодость, наши иде­алы, наши ошибки, наша память. Прошлое это то, каким бы мы хотели  видеть прожитое.

.. .Помню, накануне каждого праздника в красном уголке со­бирался весь «трудовой коллектив». На сцене за длинным столом сидели руководители предприятия, секретари партийных и ком­сомольских организаций, председатель профкома и передовики производства. Выбирали почётный президиум в составе чле­нов политбюро ЦК КПСС во главе с Генеральным… Предсе­дателем Президиума… верным последователем… Все, стоя, громко аплодировали. Затем по шпаргалке зачитывался доклад, и начиналось главное действие: оглашение праздничного прика­за с выдачей премий, почётных грамот и благодарностей с за­несением и без занесения в личное дело. В столовой накрывал­ся праздничный обед… А на следующее утро мама гладила де­вочкам банты. К маленьким красным флажкам и берёзовым веточкам с едва распустившимися нежными листочками при­вязывали разноцветные шары.

Взявшись за руки, мы вливались в людской поток и шли к месту сбора нашей колонны. «Утро красит нежным цветом…» — неслось из многочисленных динамиков вдоль кра­сочных улиц. Приветствия, музыка и, конечно же, непременные сто грамм из плоских фляжек и бутылочек. «Да здравствует Первое мая — день Международной солидарности трудящих­ся!» Звонкоголосое детское УРА, многократным эхом отража­ясь от стен домов, срывает с крыш и подоконников стаи голу­бей. По площади идут школьники. Дружинники с красными по­вязками на рукавах, шеренги солдат и милиционеров в оцепле­нии. Все проходы между домами перекрыты грузовиками и ав­тобусами, которые украшены плакатами и лозунгами. «Кипу­чая…, могучая…», «Мир. Труд. Май»… Как давно это было. Мне кажется, что те дни были не самыми худшими в нашей жизни. Нет, это не ностальгия! Это просто воспоминания о нашей жизни, в которой правда и ложь, искренность и двули­чие настолько переплелись, что порой трудно отделить их друг от друга…                                         

                                                            ***

 

Проезжаем по городским улицам, обрамлённым шеренгами стройных деревьев, мимо чистых, аккуратных домов, в кото­рых, по словам гида, проживают обычные трудящиеся столицы. На асфальтированных и мощённых камнем улицах — ни со­ринки. Редкие прохожие не обращают на наш автобус никакого внимания. На перекрёстках чёткими отточенными жестами, дуб­лируя светофоры, регулируют движение хрупкие девушки в ар­мейской форме и начищенных до блеска чёрных сапожках.

По красивой широкой аллее, окантованной шарами декора­тивных хвойных кустов, подходим к двухметровым холмикам. Перед ними бронзовые бюсты бабушки и дедушки великого вож­дя. Чуть дальше, метрах в тридцати, находится захоронение его родителей. Опять музыка, торжественные слова гида о том, что сахалинцы пришли почтить память предков великого сына ко­рейского народа, и снова общий поклон. Вообще, мы кланяем­ся чуть ли не ежедневно, а порой и по несколько раз в день. Каждая экскурсия начинается и заканчивается поклоном бюсту, памятнику или портрету вождя всего прогрессивного че­ловечества.

За невысокой каменной оградой с белой деревянной калит­кой стоит дом, в котором родился Ким Ир Сен. Небольшое при­земистое строение, крытое рисовой соломой, сарайчик и малень­кая хозяйственная пристройка. Раздвижные двери дома откры­ты. Две миниатюрные комнаты, кухонный очаг, соломенные цинов­ки на деревянном полу, глиняные горшки на рассохшихся полках, деревянный ткацкий станок, нехитрая кре­стьянская утварь. Побродили вокруг дома, попили воды из «свя­щенного» для всей Кореи колодца. Скрипучий ворот, тяжелая деревянная бадья на цепи, бамбуковый ковшик и пластиковые кружки на срубе. Вода действительно холод­ная и вкусная. Посидели в  резной беседке, увитой стеблями вьющихся растений. Потом поднялись на вершину не­высокой, прилегающей к дому сопки, с которой открывается пре­красный вид на реку Тедон и город Пхеньян. Именно здесь, со­гласно современной легенде, юный Ким Ир Сен дал клятву вер­ности служения народу. Окрестности музея оглашаются звон­кими детскими голосами. Из больших автобусов, попарно дер­жась за руки, весело выпрыгивают маленькие дети дошкольно­го возраста. На тематическую экскурсию приехал детский сад. Из пояснений гида мы узнаем, что отец, дед и мать будущего вождя были верными, стойкими борцами за освобождение на­рода и в таком же духе воспитали своего гениального сына и внука. Наверное, не случайно биографии всех коммунистичес­ких вождей похожи одна на другую, как кирзовые сапоги. Всё, что я слышал о Ленине, Сталине или Мао, можно смело отнес­ти  к  Ким Ир Сену, и наоборот.

Через час, ближе к обеду, едем в гости к столичным школь­никам. Прекрасно понимая, что перед нами образцово-показа­тельный Дворец пионеров, мы всё равно не могли скрыть свое­го изумления и восхищения. Это был, действительно, настоя­щий дворец, начинённый хрусталём и золотом, эскалаторами и электроникой. Высоченные лепные потолки, уютный кафетерий, фонтаны, сувенирные прилавки с изделиями юных мастеров, мраморные колонны, лестницы, гранитные стены. У дверей пионерским салютом нас встретила худенькая школьница и чистым звонким голосом заученно отрапортовала об истории со­здания дворца, об отеческой заботе партии и правительства, о достижениях в учёбе, творчестве и патриотическом воспитании молодого поколения. Затем она провела нас по роскошным залам, кото­рые, видимо, из прирожденной скромности называла комнатами для занятий и классами. В огромном, не менее чем на тысячу  мест, концер­тном зале слушали и смотрели выступления юных талантов. По­луторачасовой концерт с танцами, песнями и революционно-пат­риотическими композициями исполненными на высочайшем профессиональном уровне, пролетел как один миг. Юные музыканты играли про­изведения Свиридова и Чайковского. Маленький школьник, ок­ружённый бесчисленным количеством всевозможных бараба­нов, в течение трёх минут создавал на них такие сложнейшие ритмы, что мы   буквально   затаили дыхание. В ярких нацио­нальных костюмах летали над сценой юные танцовщицы, и, взма­хивая огромными веерами, сплетались в причудливые узоры. Бурно приветствовались военно-патриотические композиции со стрельбой, танцами, акробатическими номерами. Зри­тели, в основном военнослужащие и школьники, вставали и овациями сопровожда­ли каждое упоминание о великом руководителе Ким Чен Ире. Дворцы и хижины, вожди и раболепствующий народ, «Мерседе­сы» и запряжённые волами повозки. Нищета и твёрдое убежде­ние в справедливости существующего порядка.

…Я узнаю себя в этих загорелых восторженных детях. С каким трепетом, какой гордостью я стоял в почётном карауле у большой красной урны в день всенародных выбо­ров. В соседнем классе шёл концерт художественной са­модеятельности, в коридоре работал выездной буфет. Жи­тели посёлка в чистых ватниках и вымытых сапогах сто­яли в очереди у кабинки, задёрнутой красными шторами.

Это был год, когда Юрий Гагарин совершил первый в истории человечества полёт в космос. Казалось, совсем ско­ро у нас начнётся красивая, сытая, вечная жизнь. Только чуть-чуть потерпеть. Только догнать Америку по мясу, молоку, металлу. В трёхлитровых жестяных бидонах мы несли в школу молоко и под бдительным оком звеньевых сли­вали его в мерные вёдра. В следующий раз каждый нёс по десятку куриных яиц. У нас не было кур, и мама покупала яйцо у соседей. Четыре школьника в семье, мама пересчитывала остатки зарплаты отца и тихонечко возмущалась, а он успокаивал, — Тише, услышит кто, плохо нам будет. Потом мы носили в школу корма, по пять килограммов сена на ученика. Макулатура, металлолом, картошка, старые учебники — что только мы не собирали. И всё время нам казалось, что ещё немного, и мы всё изме­ним, что будущее зависит только от нас. Нашему энтузи­азму, нашей гордости не было предела. Нам повезло. Мы жили в самой светлой, самой свободной, самой могучей стране на этой планете. Наши руководители были самыми умными, самыми честными, самы­ми уважаемыми людьми во всём мире. Они не боялись говорить правду и на всех континентах помогали рабочим в борьбе против эксплуататоров.   Нас любили и на нас надеялись. Мы помогали всем угнетённым народам. Может, мы хотели быть такими и верили в это?..

 

Вечером праздно шатаемся по отелю. За окнами пустын­ный притихший город. Пойти некуда. Убиваем время хождени­ем в гости из номера в номер и ожиданием горячей воды.

 

 

 

                                         ИДЕОЛОГИЯ

 

 

  1. 10. 97 г.

Наконец-то нам обменяли «наши» доллары на местные «талы». Так называются инвалютные воны. Это что-то вроде наших бонов — бывших чеков Внешторгбанка. Талами распла­чиваются в валютных магазинах – копиях советских «Берёзок». Сто долларов меняются на двести тридцать «талов» или по иному — синеньких вонов. Обыкновен­ные (не синенькие) воны — это основная денежная единица КНДР для местного обращения. Одну синенькую вону можно неле­гально обменять на сумму от семидесяти до ста простых во­нов, в зависимости от места заключения сделки. У гостиниц и магазинов тала дешевеет, в жилых кварталах дорожает. Везде­сущие бабушки тут же откопали неиссякаемый источник неле­гального обмена синеньких вонов на обычные. Теперь пиво и местную водку они покупают в обычных магазинах по цене в четыре раза дешевле чем в валютных.

Утренняя программа началась с посещения музея Корей­ской революции, перед которой на фоне стены музея с огромным мозаичным панно длиной семьдесят метров и высотой  тринадцать с изображением горы Пектусан и стоит бронзовая статуя вождя. На  этой горе расположенной на границе с Китаем, по современному преданию, находилась Ставка командования, где в годы антияпонской борьбы жил и работал Ким Ир Сен. Нас убеждали, что именно там зародились первые партизанские отряды. По обе стороны от вождя две скульптурные композиции: под ог­ромными развевающимися каменными знамёнами безудер­жно несутся вперёд колонны людей в солдатских бушлатах и крестьянских одеждах. Их взоры устремлены вдаль, на ли­цах отчаянность и решимость. Днём раньше мы уже были на этом месте, но очерёдность посещения достопримечательностей и маршруты нашего передвижения утверждались, как сказал гид, «на самом верху».

Общая площадь музея — пятьдесят четыре тысячи квад­ратных метров. В огромном двухэтажном здании с гранит­ными колоннами более девяноста залов, в которых висят хру­стальные люстры весом в тонну каждая. Красочная диорама изображает героическую битву бойцов КНА (Ко­рейская Народная Армия) за высоту 1211. Изрешечённые пулями обгорелые красные знамёна, взрывы гранат, ране­ные бойцы и безудержный порыв к победе. Ещё одна диора­ма изображает исторический победный бой в Похчонбо, проведенный под гениальным командованием товарища Ким Ир Сена.

Вся жизнь, каждый шаг, каждое слово великого вождя всех народов с момента рождения до самой смерти старательно отражены в документах, фотографиях, макетах и газетных вырезках. Одеж­да, награды, именное оружие, плакаты, сборники речей и изре­чений, целый зал с трудами великого вождя. Посетители, в основном школьники, студенты и военнослу­жащие, внимательно изучают документы, рассказывающие о социалистическом строительстве, коллективизации и индуст­риализации страны. Они подолгу стоят у макетов, делая записи в тетрадках. За два часа пробежали двадцать пять залов, оста лось ещё около семидесяти. Описывать их оформление нет необ­ходимости — всё точно так же, как было в музее В. И. Ленина в Москве. Вообще, вся атмосфера в стране напоминает СССР в шестидесятые годы: те же лозунги, музеи, прилавки магазинов и даже мелодии патриотических песен. В первые дни постоянно интересовался у гида содержанием плакатов и транспарантов. Потом сам стал   переводить ему надписи на красном кумаче: «Народ и партия едины», «Партия — ум, честь и совесть наро­да», «Да здравствует непобедимая народная армия», «Рабочие всего мира, объединяйтесь» и так далее. К нашему счастью, руководители поездки посчитали достаточным ограничить наше знакомство с жизнедеятельностью великого сына корейского народа двадцатью пятью залами. В противном случае, мы име­ли бы реальную возможность, заблудившись в бесчисленных переходах, остаться здесь до скончания  наших дней.

Следующий пункт программы — Тесонсанское (что означа­ет на горе Тесон) мемориальное кладбище революционеров. Ги­гантское сооружение из мрамора, бетона, бюстов, парапетов и газонов тянется от  подножия до самой вершины сопки. Огром­ные триумфальные ворота и тысячи ступеней — нормальному человеку подняться по ним очень непросто. Это, наверное, срав­нимо с подъёмом по лестничным маршам на сотый этаж не­боскрёба. К счастью, нас подвезли почти к самой вершине по окружной дороге.

Здесь, на мемориальном кладбище, действительно ощуща­ется, что «никто не забыт и ничто не забыто». Ровными ше­ренгами выстроились сотни бюстов соратников вождя. В од­ном ряду безмолвно стоят рядовые бойцы и политработники, офицеры и политические деятели, генералы и маршалы. После­дний бюст датирован этим годом. Сколько средств и труда зат­рачено на создание таких захоронений! Психология коммунис­тических вождей, видимо, сродни психологии египетских фара­онов. То же неуёмное желание обессмертить, увековечить себя. Социализм и монументализм – едины!  Революционные деятели никак не хотят после смерти лежать на рядовых кладбищах вместе со своим народом.   И жить, как живет народ, тоже не желают. Действительно это особые люди. Как ни странно, КНДР так же, как и Россия, претендует на исключительную духовность своего народа и особую историческую миссию. Видимо историческая миссия и особая духовность как-то неразрывно связаны уровнем жизни и наполнением прилавков магазинов.

Несколько фактов, завершающих моё повествование о памятниках Великому вождю:

 В честь 49-летия товарища Ким Ир Сена, 15 апреля 1961 года был открыт монумент «Чхоллима», что означает «Тысяча ли в час», который по замыслу идеологов Трудовой партии Северной Кореи символизирует стремительную поступь и волю народа к эпохальным достижениям в области строительства социализма. Высота монумента — 46 метров, высота самой скульптуры — 14 метров. Коня оседлали рабочий, держащий в руках «Красное письмо» от Центрального Комитета Трудовой партии Кореи и крестьянка со снопом риса в руках. Передние копыта коня устремлены в небо.

 По случаю 70-летия Великого Вождя Ким Ир Сена в апреле 1982 года была открыта Триумфальная арка. Высота ворот — 60 метров, ширина 52,5 метра. Высота арки — 27 метров, ширина — 18,6 метра. На воротах высечены слова «Песни о полководце Ким Ир Сене» и даты «1925» и «1945», обозначающие год «вступления Ким Ир Сена на путь возрождения Родины» и год его «триумфального возвращения на Родину» после её освобождения от японцев.  Капитан Советской Армии Ким Ир Сен прибыл в Пхеньян в сентябре 1945 года из Владивостока и приступил  к исполнению обязанностей заместителя коменданта города.

Площадь имени Ким Ир Сена, наверное, самое известное в мире место в Северной Корее. Здесь проводятся парады Корейской Народной Армии, демонстрации, массовые гимнастические и танцевальные представления в дни государственных праздников. К другим  достопримечательностям Пхеньяна  можно отнести монумент в честь основания Трудовой партии Кореи, Монумент освобождения, «Стадион имени Ким Ир Сена» на 70 000 зрителей, и самый большой в мире «Стадион Первого мая»  вместимостью в 150 000 зрителей.

Под вечер нас везут на концерт мастеров столичной эстра­ды. Пхеньянский большой театр переполнен, зрители сидят в проходах. Половина присутствующих на концерте — люди в советской воен­ной форме, но, как выяснилось позже, не все они военные. Те, кто с погонами на плечах, — это милиция, со знаками отличия в петлицах — армия. Ну а если форма из хорошей ткани и вообще без всяких знаков опознавания — это партийные работники или местное КГБ.

Концерт начался, как у нас в «старые добрые времена», хо­ровым исполнением песен о вожде, партии и революции. Затем  народные танцы, песни о родине, военно-патриотические ком­позиции и всё сначала. Высокий исполнительский уровень, ог­ромное количество участников, только в хоре более пятисот че­ловек, неподдельная, искренняя реакция публики. Оглушитель­ные овации сопровождали каждое появление на экране в глуби­не сцены великих Вождя и Руководителя, отца и сына. Шок! Никогда не испытывал ничего подобного по уровню идеологи­ческого и психологического воздействия. Вошёл в зал челове­ком, а вышел роботом, начинённым патриотизмом и преданнос­тью партии. Сейчас бы нам в руки лопаты или винтовки и, построившись в нескончаемые колонны, с песнями идти строить самое передо­вое общество на земле — коммунизм. Лишь потом вспомнил, что были в концертной программе необыкновенно красивые народные танцы с веерами и барабанами. Нельзя сказать, что здесь нет других песен или другой музыки. В салоне нашего автобуса ежедневно звучали очень мелодичные, на мой взгляд, песни о любви, родине и природе.

Я ощущаю себя в Корее так, словно фантастическая машина времени перенесла меня в моё далекое прошлое. Как знакома и понятна их гордость за свои достижения, за уважаемого во всём мире вождя. Я заранее могу предсказать, какие слова произнесёт гид, что он ответит на мой вопрос. Здесь узнаваемо всё: наши песни, наши идеи, наши кон­церты и телепередачи. Мне кажется, я легко вписался бы в эту жизнь. Нам привычно говорить одно, думать другое, делать всё наоборот. Их мечты — это наши несбывшиеся надежды…

В свободное от экскурсий и концертов время наши женщи­ны прогуливаются по валютному магазину. Их в столице несколько, говорят почти в каждом квартале в центре столицы. Есть всё: электроника, продукты, обувь, спиртное, одежда, сигареты, бытовая техника, ювелирные изделия. Товары со всей Азии, но в основном из Китая, Японии, Гонконга и Сингапура. Качество большинства из них соответствует, наверное, не самым лучшим китайским стандартам. Сингапур и Гонконг поставляют часы, велосипеды и часть электроники, Вьетнам и Китай — текстильные изделия, обувь и игрушки, Из Китая импортируются все «американские» сигареты. На пачках «Мальборо» и «Кэмел» надписи «Made in China». Абсолютно отсутствуют товары из США и Южной Кореи. КНДР, как считают здесь все от пионера до партийных вождей, до сих пор находится в со­стоянии войны с этими странами, и боевые действия не ведутся лишь потому, что заключено временное перемирие. Российская водка продаётся по цене около трёх долларов или за шесть с небольшим талов. Электроника дороже, чем у нас, на сорок-пятьдесят процентов. Цены на часы и одежду — немного ниже. Продукты в валютных магазинах стоят примерно столько же, сколько у нас. Намного дешевле золото и ювелирные изделия. Посещение сауны в отеле обходится каждому  примерно в две талы, что составляет почти треть месячной зарплаты про­стого рабочего, получающего в месяц около двух долларов или пять инвалютных вонов. Жители домов близлежащих к отелю домов видимо очень тщательно следят за чистотой своего тела. Всякий раз, когда я приходил в сауну, посетителей там не было и служащий включал раздевалке свет. Но минут через десять пятнадцать подходили посетители, обычно два или три человека один из которых непременно здоровался со мной на  великом и могучем. Ответ гида был предсказуем, — Это обычные трудящиеся нашей столицы.

Вечер проводим в номере за «рюмкой чая». Кстати, чай мы привезли с собой, поскольку здесь в продаже его нет. В столице две программы телевидения. Одна — вечерняя, постоянная, другая — почти неуловима. За время нашего пре­бывания в Корее довелось «поймать» её всего лишь один раз. Уровень передач соответствует сахалинским стандартам нача­ла семидесятых годов. Начинается программа в шесть часов вечера выпуском новостей, затем обзор достижений народного хозяйства, встреча с партийными работниками, небольшой кон­церт или фильм, снова новости и окончание передач в одиннад­цать часов вечера.

…Помню, в шестьдесят третьем году у нас в посёлке появился первый телевизор, купленный на собранные одно­сельчанами деньги. Его установили в доме одинокого ста­рика, жившего на Заречной улице. Единственная комната в деревянном строении с двумя окнами, заманчиво мигаю­щими долгими вечерами голубым светом, сразу стала местом паломничества всех окрестных детей. В шесть часов  всегда шумная, суетливая ватага мальчишек и девчонок, затаив дыхание, смотрела мулътики. После новостей наше место занимали женщи­ны, для которых художественные фильмы стали чуть ли не единственной отрадой  их нелёгкой жизни, окном в но­вый, неведомый им ранее мир. До появления телевизора, мы помнили наизусть все просмотренные фильмы: «Тарзан», «Бродяга», «Господин 420», «Веселые ребята», «Свинарка и пастух», «Чапаев».

Через полтора года, переждав невообразимую оче­редь, на деньги, вырученные от продажи годовалой свиньи,  родители приобрели заветный телевизор  «Рекорд», для того «чтобы дети не чувствовали себя ущемленными и больше времени находились дома». Помните чёрно-белые наивные «голубые огонь­ки», эстрадные концерты Миансаровой, Великановой, Хиля, Кобзона… Песни нашей юности: «По переулкам бродит лето…», «Московских окон негасимый свет…», «Я люблю тебя, жизнь…»

 

Живу между морем и небом.

Надо мной облака и птицы,

подо мной киты и кораллы,

 а я между небом и морем.

Не взлететь, не уплыть…

 А жаль…

                                                                    ***

 

Ежедневно, включая выходной день, у спортивного комплекса перед нашей гостиницей маршируют, поют и бегают сотни школь­ников. Алые стяги, описывая разнообразные фигуры, рвут воз­дух. Звонкие голоса выкрикивают лозунги, шеренги образуют причудливые узоры. Идёт подготовка к очередному пролетарс­кому празднику — Дню рождения великого кормчего.

 

 

 

 

 

ЗАПАДНОМОРСКИЙ ШЛЮЗ

 

  1. 10. 97 г.

Горы пищи. Четвёртый день отщипываю от всего по кусоч­ку. Во рту — пожар, даже пиво не спасает. Отъедаюсь по утрам: в повидло и масло перец не кладут. Слышал анекдот на эту тему: В корейский ресторан заходит русский турист. Изучает    меню. Все блюда с перцем. Подзывает офи­цианта, спрашивает:

—  Есть куриное яйцо?

—  Есть, — отвечает официант.

—  Сварите вкрутую два яйца, — заказывает ту­рист.

Проходит полчаса, час. Голодный турист забега­ет на кухню.

—  Неужели трудно сварить яйца, — кричит он.

— Яйца давно сварились, — отвечает повар, — не знаем, как засунуть внутрь перец.

Сегодня состоится наша первая поездка в провинцию. Едем осматри­вать плотину у города Нампхо, что в семидесяти километрах от Пхеньяна. От ровной бетонированной дороги до самых со­пок — аккуратные рисовые чеки; местами рис скошен, увязан в маленькие снопики и сложен в невысокие стожки. На возвы­шенных местах, куда нельзя по каналам протянуть воду, из крас­новато-оранжевой почвы торчат золотистые стебли кукурузы. Ярко-зелёные плантации кимчи и лука, как заплатки на жёлтых рисовых полях. На этом фоне по красным дорожкам тянут по­возки красные буйволы. И земля, и буйволы, и транспаранты, и флажки на  капотах изредка встречающихся машин, окрашены в революционный цвет.

Всё видимое пространство, кроме отвесных скал, обра­ботано. На склонах сопок растут плодовые деревья: яблони, хурма. Ближе к морю огромные квадраты, залитые водой — там выпаривается соль. Не пойму, как можно голодать и по­лучать гуманитарную помощь при таком обилии полей и са­дов. С другой стороны, чему тут удивляться — мы в России до сих пор получаем гуманитарную продовольственную по­мощь из развитых стран. Все деревни построены по типовым проектам. В центре, на небольшой площади с памятником или бюстом великого вождя, стоит здание администрации.  Перед бюстом трибуна для приема парадов или проведения митинга, по бокам от трибуны несколько скамеек для почетных гостей. Повсеместно плакаты и щиты с изречениями великого отца нации и не менее великого его сына — руководителя великой страны. Вдоль дорог, на стенах домов и даже на неприступных на вид скалах висят лозунги о счастье, социализме, партии. Развалюх с выбитыми окна­ми, деревянных изб с перекошенными заборами и непролаз­но-грязных улиц нет вообще. На белых стенах висят гирлян­ды ярко-красного перца, на красных черепичных крышах со­хнет фасоль. Деревеньки обнесены невысокими каменными заборами. Несмотря на наши просьбы, ни в одном селе мы так и не остановились — видимо, не положено.

По обочинам дорог поодиночке и группами бредут люди. Изредка прошумит встречная грузовая машина, плотно облеп­ленная со всех сторон пассажирами. Протягивая в руках сига­реты, голосуют пешеходы в «китайских» куртках и тапочках. Много людей одетых  в форменное военное обмундирование без знаков различия, телогрейки и резиновые са­поги. Всё в защитных тёмно-серых тонах, напоминающих пос­левоенный гардероб наших родителей.

На границах административных районов, на подъездах к городам стоят стационарные контрольно-пропускные пункты. Дорога перегораживается переносными металлическими забор­чиками, и молодые ребята в военной форме проверяют доку­менты. Рейсового междугороднего автобусного сообщения нет. Люди целыми семьями бредут от деревни к деревне, пешком преодолевая несколько десятков километров. Говорят, на посе­щение районного центра или столицы требуются специальные разрешения. В городах много велосипедистов, даже в Пхенья­не, где есть метро, трамвайные и троллейбусные маршруты. Почти все работы в стране ведутся вручную. Вручную скаши­вают рис, роют каналы, дробят камни, укладывают бетон, строят огромные здания. Лишь изредка можно увидеть небольшой трак­тор китайского производства или старенькие советские ГАЗики и ЗИЛы. Однажды мимо нас прошла целая колонна из трёх КАМАЗов. По просёлочным дорогам медленно бредут массив­ные буйволы, запряжённые в повозки. То здесь, то там видны одинокие фигурки людей, в основном детей и старушек, собира­ющих колоски с убранных кооперативных полей. Редко-редко промелькнёт дом в чисто восточном стиле с традиционно изог­нутой крышей. Даже в столице таких зданий почти нет, хотя городу более тысячи лет.

В 1953 году американские самолёты под эгидой ООН пре­вратили трёхсоттысячный город в груду развалин. На Пхеньян было сброшено более трёхсот пятидесяти тысяч бомб. Это чуть больше одной бомбы на каждого жителя. Я видел на фотогра­фиях, на месте больниц и школ — руины с полуобгоревшими крас­ными крестами на крышах, убитых стариков и детей на тро­туарах. После 1953 года Пхеньян отстраивался заново по проектам, финансовой и материальной помощи Советского Союза. Ничего не поделаешь: враг моего врага – мой друг, а за дружбу положено платить, давать в долг и потом этот долг прощать. Интересно, кто в трудный час окажет безвозмездную помощь России.  Сей­час Пхеньян —  современный город с широкими проспектами, оби­лием культурных и спортивных сооружений, красивыми скве­рами и парками.

Проезжаем через небольшой провинциальный городок Нампхо. В центре — чистые улицы и аккуратные, в основном, пяти­этажные дома. На окраинах, до боли знакомые деревянные тротуары, облупленные фасады, импровизированные рынки и неопрятно одетые прохожие. Всё напоминает облик наших са­халинских городов в конце шестидесятых годов. В двадцати минутах езды от городских окраин протяну­лась белая восьмикилометровая лента плотины. Гигантское сооружение, воздвигнутое из стали, камней, грунта и бетона, ограждает устье реки Тедон от приливных вод Жёлтого моря. По словам гида, до возведения плотины дважды в месяц, в новолуние и полнолуние, приливная морская вода доходила  почти до Пхеньяна. Это приводило к засолению орошаемых земель. Плотина соединила автомобильной и железной дорогами две провинции, сократив расстояние перевозок в среднем на ше­стьдесят километров. Возник вопрос, на который естественно я не получил ответа. Как влиял прилив на прибрежные земли до построения социализма на этой земле, и не дешевле было бы при практическом отсутствии автомобильного движения соединить две провинции мостом?

По широкой автостраде на гребне плотины доехали до шлюза и остановились на маленьком островке с маяком и смотровой площадкой. Отсюда открывается прекрасный вид: яркая, буй­ная, многокрасочная растительность прибрежных скал в соче­тании с бирюзовым небом, переходящим у горизонта в ослепи­тельное тёмно-синее море. Недалеко от устья реки, за дамбой, прибрежные жители со­бирают на илистом дне ракушки и другую живность. По дру­гую сторону дамбы стоят сети — ставники. Рыбаки в малень­ких лодках, звонко шлёпая по воде широкими веслами, похожими на огромные ласты, загоняют в них рыбу. Лёгкий бриз, осле­пительное солнце, тёплая погода. Что ещё нужно измученному постоянными дождями и тайфунами сахалинцу, который весь год не снимает верхней одежды в тоскливом ожидании лета. Мест­ная природа, чистый воздух, не по-осеннему тёплые дни и яркое солнце — всё это вызывает в нас восторженные чувства, кото­рые, однако, быстро угасают при виде голодных детей. Девоч­ку, стоявшую у плотины вместе с родителями, мы угостили жвачкой, конфетами и отдали всю мелочь, имевшуюся в карма­нах. Для неё несколько талов — несметное богатство. Взросло­му за такую плату пришлось бы работать целый месяц. Она долго махала худенькой рукой вслед уходящему автобусу.

Симпатичная стройная девушка-гид рассказывает нам о героизме народа, о заботе и руководящей роли партии в строи­тельстве этого гигантского сооружения. Красивые изящные де­вушки встречают нас у каждой достопримечательности, в каж­дом музее, у каждого памятника. Юные девушки в национальных платьях — дёгори — работают в сувенирных магазинах, рестора­нах, гостиницах. Все прекрасно поют и танцуют, говорят на двух-трёх языках. Складывается впечатление, что их собирают со всей Кореи. Среди прохожих таких не встретишь. Мои наблю­дения позволяют сделать вывод о том, что женщины   любой страны на севере красивее, чем на юге. Белая дуга плотины исчезает в сизой дымке горизонта. На отвесных серовато-си­них скалах непонятным образом прижились живописные пурпурно-жёлтые и зе­лёные островки деревьев. На берегу у подножия сопок приюти­лись опрятные белые домики. Райский уголок! В таких местах люди должны жить свободно, счастливо, красиво. С чувством восхищения и лёгкой грусти смотрю вокруг, стараясь запечат­леть в памяти каждую мелочь. Я знаю, что вижу это, наверное, в первый и последний раз…

В полдень вернулись в столицу. Вечером, по дороге в цирк, осмотрели Пхеньянское метро. Уютные, очень красивые станции с огромными тусклыми хрустальными люстрами, мраморными сте­нами и колоннами. Позолота, мрамор и хрусталь — неотъемле­мые элементы декора всех общественных зданий и сооруже­ний. Влившись в тоненький ручеёк пассажиров, по длинным эс­калаторам спустились к перронам. В маленьких вагончиках проехали до следующей станции и поднялись наверх, к ожидаю­щим нас автобусам.

Цирковое представление длилось почти два часа. Даже героико-патриотическая тематика большинства номеров не испор­тила общего впечатления. Жонглёры и эквилибристы, воздуш­ные гимнасты и клоуны в военной форме, развевающиеся крас­ные знамёна и бурно реагирующие зрители — всё создавало ат­мосферу праздника. Однако всё хорошее когда-нибудь кончается. У выхода, на тротуаре, мы увидели стайку худеньких, легко одетых де­тей. Семи — восьмилетние ребятишки жмутся друг к другу и неотрывно смотрят на нас так, как мы, наверное, смотрели бы на марсиан. Когда подъехавший автобус загородил их от выходящих после представления зрителей, они, осмелившись, откликнулись на наш зов и приблизились. Мы отдали им всё, что имелось съедобного в сумках и карманах. Не веря свое­му счастью, многократно поблагодарив, они быстро убежа­ли и, усевшись на корточки в тени кустов сквера, начали де­лить угощение между собой.

Дети в Корее удивительно приветливы, вежливы и скромны. Они постоянно чем-то заняты: собирают колоски, подметают улицы, маршируют с флагами, посещают музеи, с тяжелыми сумками или рюкзаками бредут с родителями по обочинам до­рог. На них, не по сезону легко одетых, невозможно смотреть без боли. При каждом удобном случае женщины отдавали де­тям всё, что могли. Когда закончились съестные припасы, они стали снимать с себя шарфы, шапочки, платки и никогда не жа­лели об этом. Наш гид очень старался не замечать нарушений предписанных правил, и мы были благодарны ему за это. При этом, встречая женщин и детей на дорогах, в десятках километров от жилья, мы ни разу не подвезли их. Тут гид был неумолим — не положено. Говорят, по утрам в провинциях, на обочинах или от­косах дорог находят детей и стариков, умерших от голода и пе­реохлаждения. В тёмное время суток не только они, но и впол­не здоровые взрослые люди стараются не ходить в одиночку, опасаясь случаев каннибализма. Но это слухи, а внешне всё красиво. Все довольны, все счастливы.

Нам до слез, до боли знакомо босоногое, голодное и всё равно счастливое детство, полное смутных надежд и ожида­ния чего-то волшебного, загадочного. Мечты о сказочных дворцах, изысканных манерах, красивой одежде и обязательно сытной и вкусной еде.

 

…Метрах в ста, за ветхими домиками и огородами с цветущей картошкой, проходила железная дорога. Нас не­удержимо влекло туда, и, несмотря на строгие запреты взрослых, мы тайком сбегали через колючую проволоку к пах­нущим смолой и мазутом шпалам. Приложив к горячему от солнца рельсу стриженую голову, я напряженно вслу­шивался в чёрную глубину металла, надеясь первым услы­шать гул приближающегося поезда. «Идёт!» — испуганно и радостно вскрикивал кто-то, и мы кубарем скатывались с насыпи. Ребята чуть постарше считали высшим шиком сидеть на рельсах до последнего мгновения, чтобы затем неспешным шагом сойти с насыпи. Как мы боялись за них, завидуя их смелости и отваге! Вскоре из-за поворота, на­тужно пыхтя, появлялся паровоз с длинной цепочкой то­варных вагонов и шлейфом густого чёрного дыма. С ужас­ным грохотом состав проносился мимо нас, а мы, оглушён­ные, снова кидались к рельсам слушать затихающие звуки уходящего поезда. По ночам из трубы паровоза вылетали ярко-красные снопы искр. Как-то осенью у соседей загорелся стог сена. На следующий день пришли строгие люди в мун­дирах и длинной металлической лентой измерили расстоя­ние от железной дороги до соседской изгороди. Корову пришлось сдать на мясокомбинат. Сено в то время нигде не продавалось, да и денег на его покупку, у соседей не было. Тетя Нина, обняв корову за шею, долго плакала. Вместе с ней плакала и корова. Я помню, как из её красивых глаз текли крупные слёзы.

Иногда паровоз тащил пассажирские вагоны. Из откры­тых окон доносились обрывки мелодий и разговоров, выг­лядывали красиво одетые пассажиры. Нам казалось, что это неземные существа из другой реальности. Изредка мы находили на насыпи красивые фантики. Однажды огром­ный усатый моряк бросил нам из тамбура целый кулёк с вкусными шоколадными конфетами. Каждому досталось  несколько штук. О, как мы были счастливы! В другой раз вылетевшая из окна бутылка разбила голову моему другу Саше, и его положили в городскую больницу. Через день мама купила каждому по жестяной баночке красивых разноцветных ле­денцов. Эти баночки потом долго служили нам битами для игры в классики…. Счастливое, беззаботное время…

 

О чём вздыхаешь, море,

лаская пенный берег?

Печальны крики чаек над волной.

О чём шумите, ели,

вершинами качая

в бездонном небе, высясь надо мной?

Печальное, постылое,

случайное, счастливое —

всё так сплелось, распутать не могу.

О чём вздыхаешь, милая,

чуть грустно улыбаясь,

смотрясь в костёр на стылом берегу?

 

                                                               ***

 

Вечером сидели с одним из переводчиков в своём номере на четырнадцатом этаже отеля «Чан Ван Сан». Пили приве­зённую из России водку и, закусывая копчёной горбушей и вет­чиной, говорили о жизни. Вспомнили, как из камеры хранения в аэропорту Владивостока у нашей бабушки пропало кое-что из вещей и солидный кусок копчёной грудинки, припасённый как раз для таких застолий. В Корее из номеров, оставляемых нами на несколько суток, ни у кого ничего не пропадало, даже если постояльцы забывали закрыть двери на замок. В России посто­янные кражи уже никого не удивляют. Может, это является неотъемле­мой частью нашего российского менталитета? Внешне осуждая воровство, мы, тем не менее, всегда готовы купить по низкой цене краденую вещь.

Нас вообще отличает снисходительное отноше­ние к ворам и пьяницам. Проступок, совершённый пьяным че­ловеком, сразу подлежит прощению. При этом сам виновник нис­колько не ощущает неловкости своего положения. Количество выпитой водки и совершённые якобы в беспамятстве действия являются предметом оживлённого обсуждения в коллективе и приравниваются к геройским поступкам. В новой России те ,кто наверху — «пилят бюджет», другие скупают за какие-то ваучеры государственное имущество, а остальные живут как могут. Одни на скудную, нищенскую зарплату, другие, по определению одного из юмористов, поворовывают. И ещё одна закономерность: как только понижается уровень жизни населения сразу, как по команде, телеэфир заполняют всевозможные ток-шоу, юмористы и конкурсы песен. Но самое страшное конечно это балет «Лебединое озеро».

В одиннадцатом часу вечера гости разошлись. Оказывает­ся, мы прекрасно понимаем друг друга. У нас много общих взгля­дов и никакой патетики, никакого ура-патриотизма. Хотя, навер­няка, этот переводчик работает в соответствующих органах. Где бы мы ни были, в гостиницах или на экскурсиях, вокруг нас всегда много сопровождающих: гиды, переводчики, водители и просто присутствующие. Иногда, кажется, что они прекрасно понимают, о чём мы говорим между собой по-русски. И сам я в разговорах с гидом вдруг начал произносить по-корейски такие фразы и слова, о существовании которых в моей памяти даже не подозревал. По крайней мере, большинство пояснений на эк­скурсиях понимаю без переводчика.

 

 

                                             МАВЗОЛЕЙ

 

 

  1. 10 .97 г.

С утра внеочередной пункт нашей программы — посещение мавзолея товарища Ким Ир Сена, вождя корейской революции.  Для нас, как объяснил гид, это большая честь и доверие.

На площади размером с приличный городской квартал размешен   комплекс монументальных зданий, вклю­чая бывший президентский дворец. Проехав через высокие кра­сивые ворота, охраняемые солдатами в парадной советской фор­ме, подъезжаем к длинной, облицованной мрамором галерее для стоянки трамваев и автобусов. Вокруг — скверы и фонтаны, а по периметру — широкий канал с водой. Только что было сол­нечно, вдруг резко стемнело, и разразился настоящий тропичес­кий ливень — в пяти шагах ничего не видно. Несмотря на раннее утро и проливной дождь, в очереди стоят сотни посетителей.

Посещаемость народом революционных памятников, музе­ев и кладбищ просто поразительна. Вся история страны сведе­на к тёмному дореволюционному прошлому и светлому настоя­щему: социализму, построенному под мудрым руководством партии. Монументы и памятники, воздвигнутые в честь рево­люции, возведены в ранг народных святынь. Всё, как было у нас, только с учетом особенностей восточного послушания и покорности судьбе. Но и у нас все ещё может вернуться. Все коммунистические святыни на месте и неприкосновенны.

Долго решался вопрос о допуске в мавзолей нашего Кости — молодого человека, приехавшего в Корею без выходного тём­ного костюма. В конце концов, все, кроме школьницы Вики, ко­торая не была допущена к святыне по возрастному цензу, выс­троились в колонну по три человека под крышей, так кстати, по­строенной галереи. Шум дождя заглушает наши разговоры и шарканье ног. Вслед за группой студентов мы спускаемся на эскалаторе куда-то вниз. Навстречу из мавзолея поднимаются военные. В небольшой комнате нас перестраивают в колонну по два человека, и движущийся тротуар — горизонтальный эска­латор — везёт нас по длинному, ярко освещенному тоннелю. По встречной полосе, разделённой от нас широким парапетом, едут рабочие и школьники старших классов. У некоторых женщин на глазах слёзы. Через поворот ещё один эскалатор. В очередном коридоре нас по одному пропускают через металлоискатель. За­тем на движущейся дорожке маленькие щёточки промывают посетителям подошвы. Это ещё не всё. В небольшом агрегате, снаружи похожем на контейнер, струёй воздуха с нас сдунули пыль, а потом пропустили через какое-то излучение.  Теперь  на эскалаторах поднимаемся наверх. Мрамор, золото, хрусталь. Сияние такое, что слепит глаза. Наконец, после получасовых блужданий в подземелье, останавливаемся перед каменны­ми с позолотой дверьми внутри бывшего президентского дворца, ныне мавзолея. Входим. В центре огромного зала на возвышении стоит прозрачный саркофаг с телом вождя. Чет­веро часовых по углам возвышения больше похожи на изва­яния. Звучит, как ни странно, знакомая чуть замедленная мелодия песни «Из-за острова на стрежень…», украшенная элементами восточной музыки.

Группами по пять человек подходим к саркофагу. По знаку сопровождающего останавливаемся у ног, кланяемся, перехо­дим налево, смотрим, снова кланяемся и переходим на другую сторону. Последний поклон. Из зала выходим через другие две­ри. Было ли там ещё что-то кроме саркофага — не помню. Го­ворят, что тело товарища Ким Ир Сена бальзамировали рос­сийские ученые из института им. В.И. Ленина. И здесь мы впе­реди «планеты всей». Действительно, Ким Ир Сен в саркофаге выглядит, если так можно сказать, «живее» часовых, стоящих вокруг него.

В смежном зале в стеклянных витринах сверкают сотни ор­денов, медалей и других наград, полученных великим вождем и учителем за свою долгую революционную жизнь более чем из ста стран. Знаки отличия и ордена Болгарии, Кубы, Германии, Польши — всех без исключения стран социалистического лагеря. Награды из Азии, Африки, Америки. По ним можно изучать политическую географию мира. Его заслуги перед народом и правительством СССР отмечены тремя орденами Ленина, двумя орденами Тру­дового Красного Знамени и десятками медалей. Разве  наши награды не признание нами заслуг вождя корейских коммунистов? Надо сказать, что орденами Ленина в Советском Союзе не разбрасывались, а тут целых три.

По бесконечным переходам возвращаемся назад. Из чёр­ных туч по чёрному асфальту хлещут чёрные плети дождя. Мол­чаливые, придавленные непогодой едем в гостиницу. После двух­часового отдыха спешно грузим баулы в ожидающие нас автобусы. Перед поездкой в го­род Анджу, для встречи с родственниками, мы совершаем пла­новую экскурсию в показательный детский сад, который зани­мает несколько этажей в восьмиэтажном здании одного из рай­онов столицы. В прихожей нам выдают безразмерные тапочки и, шлёпая ими как ластами, мы поднимаемся по ступенькам в классы. Интерьер учебных помещений, коридоров и залов пора­жает обилием ковровых дорожек, хрустальных люстр, картин и аквариумов. Макеты деревьев в натуральную величину. Плоды на них не отличишь от настоящих. Здесь дети изучают флору страны. Для изучения фауны представлены чучела чуть ли не всех животных и птиц, обитающих в Корее. И, конечно же, ма­кеты памятных революционных мест — по ним дети изучают развитие победоносного освободительного движения. Малыши, вытянувшись в струнку, тоненькими голосами чеканят памят­ные даты, показывают на макетах места стоянок революцион­ных отрядов. Также чётко и внятно они рассказывают о расте­ниях и животных, поют песни, прославляющие партию и её ве­ликого вождя. Всё как было у нас, в СССР: «Я Ленина не виде­ла, но я его люблю!».

В танцевальном зале дети, многократно отражаясь в больших зеркалах, демонстрируют чудеса хореографии и пластики. В концертном зале для нас демонстрируется целое представление. Юные шестилетние скрипачи, вокалисты, пианисты, вокальный ансам­бль, маленький хор, группа исполнителей на национальных ин­струментах могли бы украсить любое представление. Все выступали очень профессионально, а малень­кая ведущая покорила нас своей грацией, пластикой и непосред­ственностью. Любую выставку могли бы украсить произведе­ния юных художников. Сплошные гении и таланты, хотя нам сказали, что это обычные дети «простых» трудящихся столицы. Потом мы вместе с ними водили хороводы и даже приняли участие в небольших соревнованиях. Надолго запомнились сияющие, до­верчивые глаза и трогательные ладошки детей…

…Скоростная автострада, по которой одиноко бежит наш автобус, построена с учётом всех современных требований. Развязки в разных уровнях, разделительная полоса со свето­отражающей плёнкой на столбиках пикетов, эстакады, тон­нели, красивые мосты. Стрелка спидометра качается у от­метки сто двадцать километров в час. За окном проносятся жёлтые убранные рисовые поля, сады, многоцветные сопки и серые стены монолитных скал. Современная скоростная автострада, на которой нет машин…

В Северной Корее третий год неурожай. В прошедшие два года непрерывно шли дожди, и все посевы погубило наводне­ние. В этом году засуха. Каналы и реки обмелели. За лето дождь прошёл всего два раза. Гуманитарная помощь, поступающая из Китая, Японии и Таиланда, позволяет лишь не допустить мас­сового голода в стране. Об этом нас заранее предупредили и извинились за возможно скудный и непривычный рацион пита­ния. Вопреки ожиданиям, еды было вволю, правда, качество риса оставляло желать лучшего. Если нас, «туристов», корми­ли таким рисом, можно представить, чем питается население. Впрочем, нам не надо долго рассказывать о колхозно-кооперативных, социалистических трудностях. Мы сами родом оттуда.

…В ноябре 1953 года, нашу семью выселили из Южно-Сахалинска и отправили в колхоз. Шёл снег. Кроме одеж­ды, что была на нас, разрешили взять с собой два неболь­ших узла с одеялами и посудой, узелок с рисом и два ма­леньких фанерных чемодана. Всё, что родители не успели раздать соседям, осталось в пустом доме. Когда подъехал маленький трактор с тележкой, один на пять семей, мы уже сидели на узлах. Быстро закинули вещи, потом, потес­нив уже сидевших на узлах людей, разместились на тележ­ке сами. Так началась долгая одиссея нашей семьи. На пе­ревале бушевала метель, стало темнеть. Мужчины, ука­зывая дорогу, по двое бежали впереди трактора. Я, уку­танный во всевозможные платки, сквозь маленькую щёлоч­ку с интересом следил за блестящей стальной гусеницей и незаметно уснул. Проснулся уже на деревянных нарах, по­крытых слоем пушистой соломы.

Как мы не умерли с голоду в ту зиму, знают лишь Бог и мои родители. Мамины платья и отрезы, бережно сохра­нённые в заветном чемодане ещё с войны, отец обменял на несколько мешков картошки и бочку солёной горбуши. Тай­ком, ночами, преодолевая расстояние в шесть километров, перенёс он на себе продукты и спрятал их под полом. По­чти всю зиму мы ели картошку, перловую кашу и солёную рыбу. Но до весны все равно не хватило.

В конце декабря в наш колхоз на санях привезли полто­ра десятка семей спецпереселенцев с материка — украин­цев и русских. Мы боялись их и не ходили к ним. Через неде­лю к нам неожиданно зашла русская соседка и попросила маму не выбрасывать картофельные очистки. Мы подума­ли, что они привезли поросёнка и, удивившись их запасли­вости, всё рассказали отцу. Родители долго говорили между собой, а утром отец отнёс соседям полмешка картош­ки. Ещё полмешка отнёс украинцам. Через несколько дней страшный бородатый дед в огромных сапогах принёс нам буханку чёрного домашнего хлеба. Я не помню, чтобы до этого случая мы ели чёрный хлеб. Вот так вместе мы выживали. Ближе к весне картошку не чистили, варили в мундире. Наконец, сошёл снег. Появились дикоросы, рыба, дорога в соседнее село. Мы выжили….

Уже в сумерках, проехав город Хенсан, останавливаемся в оте­ле у небольшого пригородного посёлка с домами в чисто вос­точном архитектурном стиле. Наших женщин, изрядно измучен­ных отсутствием тепла в гостиничных номерах  столицы, очень обрадовали уютные тёплые комнаты. А вечером гид пригласил всех желающих на дискотеку. Дюжина искате­лей приключений села в маленький автобус, который тут же резво пом­чался по извилистой тёмной дороге. Через двадцать минут мы подъехали к шикарному отелю на окраине города. Высокое здание, сверху похожее на трёхлучевую звезду — одно из самых красивых в Северной Корее. Внутренняя отделка и убранство отеля на порядок выше интерьеров, виденных нами в Пхеньяне. В скоростных лифтах поднялись на восемнадцатый этаж и по изогнутому дугой коридору подошли к дверям ночного клуба. Входим в большой полутёмный зал с ярко освещенной стойкой бара. По периметру стоят невысокие столики с креслами, на подиуме музыкальный центр. В середине зала, под аккомпане­мент аккордеона поют и танцуют, а точнее, водят хороводы  группа парней и девушек. Происходящее в зале напо­минало наши «деревенские» посиделки.

… На окраине посёлка, у разрушенного деревянного здания, принадлежавшего когда-то воинской части, была ровная бетон­ная площадка, размером шесть на шесть метров, известная всем как «пятачок». С одной стороны площадки, возле чудом сохранившейся стены, лежали в беспорядке сваленные друг на дру­га бетонные блоки. С другой, смежной, росло несколько берёз и какие-то колючие кусты. На противоположной стороне про­стиралась так называемая «поляна», используемая жителями в утренние часы как место сбора коров. Чтобы ненароком не на­ступить на «мины» (коровьи лепёшки), ходить по поляне нужно было очень осторожно.

Летними вечерами, собираясь на «пятачке», молодёжь пела и танцевала. Нам, тринадцатилетним мальчишкам и девчонкам, доверяли разжигать и поддерживать около площадки большой костёр. Под аккомпанемент аккордеона и гитары наши девчон­ки вместе с «взрослыми» танцевали модный твист и выходя­щий из моды вальс-бостон.

Чуть позже уже все вместе водили хороводы, играли в «ру­чеек» и какие-то другие, уже позабытые мной игры. Иногда, под смех и крики возмущённых девушек, подвыпившие парни пели нецензурные, похабные частушки. Но чаще всего до поздней ночи на пятачке звучали тревожные, волнующие песни: «Там вдали за рекой…», «Я не знаю, где встретиться нам придётся с тобой. Глобус крутится-вертится…», «Сиреневый туман…». Наши звонкие голоса, украшенные гитарными аккордами и минорны­ми переливами аккордеона, улетали к домам, далёким сопкам, звёздам. Мы были искренними, наивными и восторженными…

                                                         

                                                              ***

Слегка разогревшись, попросили бармена включить музы­кальный центр и поискать современную музыку. Нашлись запи­си российских мелодий и даже ламбада. После вальса в нашем исполнении посетители потихонечку стали покидать дискотеку, а после ламбады в большом зале, кроме нас, осталось только несколько самых стойких отдыхающих. Пришлось извиниться перед ребятами за испорченный вечер. Познакомились, поси­дели вместе за столиками. Оказалось, что здесь отдыхает груп­па молодых передовиков из Пхеньяна, награждённых за удар­ный труд недельной поездкой по историческим и революционным местам. Девушки одеты в скромные платья, у ребят по­верх рубашек пиджаки или ветровки. На столах — слабенькая рисовая водка и пиво. Время пролетело незаметно. Было видно, что они как-то сочувственно относятся к нам, словно в их ду­шах есть нечто такое, чего у нас быть не может.

 

 

 

                                  ГОРА МОЯНСАН

 

 

  1. 10. 97 г.

 Шестой день в Корее начался осмотром экспозиции подар­ков, полученных от частных лиц, общественных организаций и правительственных делегаций великим руководителем Ким Чен Иром и его отцом, великим вождём Ким Ир Сеном. На берегу небольшой речушки, у подножья живописных гор, стоят два ог­ромных здания, которые разделены между собой большими зе­лёными газонами. Массивные двери из монолитных каменных плит, открываются легким нажатием руки. Великолепная внут­ренняя отделка, роскошные хрустальные люстры. Надев на обувь специальные чехлы из плотной ткани, мы с опаской скользим по свер­кающему белизной мраморному полу. В экспозиции подарков больше всего произведений живописи, скульптуры и прикладного искусства. Десятки сверкающих пузатыми бока­ми самоваров. Здесь и большие двухведерные и очень малень­кие, всего на одну кружку воды. Поражают воображение  укра­шенные тончайшей резьбой бивни моржей, слонов и даже ма­монта. Множество изделий из красного и черного дерева, морё­ного дуба, золота, стекла, хрусталя и коралла. Богатейшей па­литрой оттенков и нюансов в изделиях искусных мастеров мож­но любоваться часами. Среди даров — трёхметровые фарфо­ровые вазы, расписанные индийскими и китайскими мастера­ми, чеканка из Пакистана, сине-белая посуда из Гжели, японские ширмы из рисовой бумаги, нэцке, деревянная статуэтка жирафа из Южной Африки. Более сорока тысяч подарков, полу­ченных Ким Чен Иром из ста восьмидесяти стран мира. Его действительно почитали и уважали. Разве могут быть неискренними лидеры и народы ста восьмидесяти стран.  Интересно, были у Гитлера подарки от Советского правительства и делегаций и наоборот? На заре перестройки  мне на глаза попала заметка об именном маузере подаренном Гитлеру в 1935 году в Москве. Якобы вручал оружие сам Сталин.

От обилия экспонатов, сияния драгоценных камней, золота и хрус­таля, постепенно перестаёшь различать отдельные детали и вос­принимаешь всё, как сплошной фейерверк. На всеобщее обозрение выставлены все подарки, независи­мо от их художественной ценности и статуса дарящего: от пре­зидента до простого рабочего. Дмитрий Язов, последний ми­нистр обороны СССР, подарил сыну великого вождя золотую саблю с памятной скромной надписью «Вождю мирового пролетариата от Д. Язова», общество «Память» — огромный, в рост человека, двуручный меч, фракция КПРФ Госдумы России презентовала саблю в позолоченных ножнах с самоцветами. Меня поразило пристрастие наших политиков к холодному оружию. В книге отзывов лидер российских коммунистов написал: «У Вас пост­роено общество, к подобию которого мы стремились и стре­мимся все годы». Кто-то из руководства КПРФ подарил вели­кому руководителю Ким Чен Иру небольшой бронзовый бюст Ленина. Неужели эти бюсты ещё кто-то изготавливает или это из старых партийных запасов? Есть подарки от «Жириновцев» и от фракции «Наш дом — Россия».

В первом по порядку осмотра здании — дары Великому ру­ководителю Ким Чен Иру, во втором — экспозиция подарков Ве­ликому вождю Ким Ир Сену. Говорят, что при жизни вождя-отца, эти здания соединяла подземная галерея с эскалаторами. Однако нас перевозили на автобусе. Подарков у Великого вож­дя Ким Ир Сена почему-то меньше, чем у Великого сына. Рас­положение экспонатов совершенно идентичное.

В одном из залов стоит сам Ким Ир Сен в нату­ральную величину, поразительно, но как живой, будто только подошел. Чёрный костюм, белая сорочка, присталь­ный взгляд через большие роговые очки. Каждый волосок на руке как настоящий. Это подарок китайского народа к годовщине смерти Великого вождя. Местные женщины уходят из зала в слезах. Мы же ограничиваемся общим поклоном.

В уютном уголке леса, на берегу речушки, русло которой усеяно огромными валунами, нас ожидает обед. В маленьких жаровнях тлеют угли, вьётся сизый дымок. Официантки в крас­ных спортивных костюмах расстилают на земле длинные бе­лые скатерти, расставляют стаканы и тарелки с закусками. Тихо журчит вода, огибая  камни, ярко светит солнце. От разлапистых кедров на поляне длинные пятнистые тени. Выше по течению реки ещё дымок  и несколько человек у чёрной легковой ма­шины. Мы догадываемся, кто они… Поднимаем тосты за дружбу, за процветание стран. На жаровнях, исходя аппетитным запа­хом, готовится мясо. Поём разрешённые корейские песни, по­том переходим на русские. Под аккомпанемент импровизиро­ванного шумового оркестра из наполненных камешками буты­лок из-под пива и крышек от кастрюль с воодушевлением танцу­ют наши бабушки и семидесятилетние деды. В самый разгар веселья женщины заметили спрятавшихся за валунами трёх голодных мальчишек. Несмотря на запрет двух неизвестно от­куда появившихся военных, женщины умудрились передать де­тям свертки с едой. Настроение катастрофически падает.

Полчаса езды по хорошей дороге и мы у подножия горы Моянсан, вершину которой нам предстоит покорить. Тысяча де­вятьсот метров над уровнем моря, а от подножия всего полтора километра. Поднимаемся вдоль русла кристально чистой ре­чушки, и на каждом шагу нашему взору открываются нево­образимо красивые виды. Жёлто-красно-зелёно-оранжевым цветом мерцают листья деревьев и кустов. По синим скалам,  струится прозрачно-изум­рудная вода. Срываясь со скал, она расцветает у подножия водопада семи­цветной радугой. На нашем пути девять водопадов.  Пос­ледний девяностометровый водопад находится у самой верши­ны горы. На всём протяжении с десяток красиво обустроенных обзорных площадок и беседок. На крутых подъёмах в скале вырублены ступени, а на самых отвесных местах установлены металлические лестницы с перилами. Изо всех сил карабкаем­ся наверх. По качающимся канатным мостикам,  несколько раз  пересекаем речку, на четвереньках проползаем под нависшими над тро­пой громадными валунами. Задыхаясь от невыразимого восторга и недостатка воздуха в лёгких, мы постепенно приближаемся к вершине. Не всем под силу такая прогулка. До предпоследней беседки добирается всего двадцать человек. А на самую вер­шину к началу девятого водопада поднимается только двенад­цать. Последним приходит семидесяти шестилетний  дед. По местному преданию, тому, кто взойдёт на вершину горы, пред­стоит долгая жизнь. Хотелось бы верить!

С наслаждением искупались в холодном горном ручье. Вода настолько мягкая, что тело будто смазали кремом. Полчаса на отдых и начинается спуск. Оказывается, идти вниз по крутым склонам нисколько не легче, чем взбираться наверх. Все поте­рявшиеся уже в автобусе и аплодисментами встречают каждо­го спустившегося с горы. В отель возвратились в сумерках. После ужина засыпаю под торжественные мелодии о нынешнем вожде народа, Вели­ком Руководителе Ким Чен Ире. Наиболее употребляемые в песнях слова — это Тянгун (вождь) и Мансе (ура).

 

 

 

РАЗДЕЛЕННЫЕ СЕМЬИ

 

18.10.97 г.

От вчерашней усталости нет и следа. Проснувшись в седьмом часу утра, иду прогуляться по поселку. Не успел отойти от гостиницы на сто метров и приблизиться к первым постройкам, как услышал, — «Сонним! Сонним!», что означает – «гость»! Запыхавшийся человек в военной форме без знаков различия торопливо объясняет мне, что дальше идти нельзя. Запретная зона! Нельзя, так нельзя. Угощаю его сигаретой – не отказывается. Стоим — курим. При этом он все время пытается закрыть что-то своей тощей спиной. Что-то — состоит их приземистых зданий казарменного типа и марширующих на плацу солдат. Ну, этим-то как раз нас и не удивишь. На Сахалине почти в каждом посёлке воинские части, у нас пограничная зона! А к запретам на передвижение нас приучали с детства.

 

…Перед денежной реформой 1961 года мы жили в поселке Лиственничное Ново-Александровского района. Раз в три месяца мои родители, как лица «Без Гражданства» должны были регистрироваться в районном отделе милиции. Потом, по мере развития социалистической демократии, этот срок увеличили до шести месяцев, а впоследствии до одного года. В период расцвета развитого социализма регистрация корейцев, иностранцев других национальностей постоянно проживающих на Сахалине практически не было —  опять пограничная зона, производилась раз в два года, стала привычной и не воспринималась как ущемление прав. Поколение наших родителей, родившееся в оккупированной Японией Корее, было трудолюбивым,  покорным и законопослушным.

Неграмотный отец брал меня с собой в паспортный стол, чтобы заполнять анкеты. Сколько заполненных детским почерком листков убытия и прибытия хранится в архивах области, никому не ведомо. Существовали многочисленные типовые ответы, которых следовало придерживаться неукоснительно. В графе «откуда прибыл» полагалось писать: «Освобождён Советской Армией на Сахалине», а в графе «цель приезда» — «Прибыл на постоянное жительство».  Естественно, что родственников за границей у прибывших по вербовке и мобилизованных японцами на принудительные работы людей не было, иначе процедура регистрации усложнялась многократно. Через неделю паспорт с отметкой о регистрации выдавался на руки владельцу.

Абсурдность ситуации заключалась в том, что между поселком и районным центром находилось другое административное образование – город Южно-Сахалинск. На въезд в город требовалось специальное разрешение, за которым приходилось ехать в тот же районный центр по единственной дороге, проходящей через город, в который нельзя въезжать лицам «Без Гражданства» без специального разрешения. В то время граждан СССР среди корейцев почти не было, поэтому  «снятие» нарушителей паспортного режима с автобусов и поездов было обычным явлением. Хочешь отличиться по службе — проверь паспорт у любого взрослого корейца выходящего из автобуса на вокзале или иди на рынок, где поселковые женщины продают овощи и зелень. Надо сказать, что наш участковый милиционер был человеком по-своему добрым и никого понапрасну не тревожил. Время от времени какие-то люди собирали деньги среди жителей поселка на подарки милиционеру и председателю поссовета. Но были и другие, пунктуально соблюдающие закон и тогда штраф был неминуем. Спасало то, что для многих представителей закона все корейцы были на одно лицо. Поэтому, при необходимости, всегда можно было взять паспорт СССР на прокат. Запрет на передвижение сохранялся до конца девяностых годов…

                                                           

                                                                  ***

До завтрака брожу вокруг отеля по красивой гранитной набережной. Разноцветные сопки на том берегу, под ногами ярко-желтые листья сапрана, рыбак на надувной лодке поймал белую, большую рыбу и коротеньким веслом бьет ее по голове. У самых ног стрекочут черно-белые сороки. Свежесть осеннего утра и ласковые лучи солнца поднимают мое настроение.

В городе Анджу, куда мы отправляемся после завтрака, двенадцать человек из нашей группы встретятся сегодня со своими родственниками из близлежащих городов и сел. Бабушка в ожидании встречи с восьмидесятипятилетней матерью, кажется, похудела от волнения и  уже в который раз сверяет время по огромным настенным часам в вестибюле отеля. Со дня расставания прошло тридцать пять лет. Теперь ей самой уже шестьдесят пять.  Три года назад, ей приехавшей по такой же путевке в Северную Корею не разрешили встретиться с престарелой матерью из-за траура, объявленного в связи с кончиной Ким Ир Сена. Инфаркт, случившийся с ней,  и сложности с получением визы отложили встречу еще на долгие дни. Как увязываются встречи членов разрозненных семей с трауром, обычному уму не понять. Высокая политика и государственная необходимость — тайна за семью печатями. Правители всеми способами готовы оберегать чистоту помыслов своих граждан, что ради этой цели  контролируют каждое перемещение человека и каждое сказанное им слово.

Почти сто лет продолжается трагедия корейцев. В начале двадцатого века Япония аннексировала Корею на долгих тридцать пять лет. Сорок пять лет не могли встретиться с родными забытые всеми сахалинские корейцы.  В 1937 году депортированы российские корейцы, проживавшие на Дальнем Востоке с конца девятнадцатого века. Сто восемьдесят пять тысяч человек в холодном октябре погрузили в товарные вагоны и через всю Сибирь перевезли в заснеженные казахские степи. По сорок человек в вагонах, по три состава в сутки. Умерших складывали к стенам вагона, чтобы было теплее. Так мертвые спасали живых. На забытых пустынных полустанках остались торопливые безымянные могилы.

В 1945 году по решению СССР и США Корея была разделена на два государства по тридцать восьмой параллели. Разделили, провели роковую черту по горам и рекам, городам и поселкам, судьбам и душам людей.

 

                                Луна в облаках,

                                на сердце прозрачные тени.

                                Как будто бы только ко мне

                                осени время пришло…

 

                                                          ***

Минуя два контрольно-пропускных пункта, подъезжаем к маленькой пригородной гостинице, расположенной на невысоком холме. Группа нарядно одетых, по меркам страны, находящейся на полувоенном положении страны, людей  с волнением всматривается в окна подъезжающего автобуса. Все вокруг пронизано ощущением ожидания и какой-то тревоги. Открывается дверь. Приветственные возгласы, объятия, рыдания и вдруг – тишина. Молчат, нечего сказать, всматриваются друг в друга, сквозь морщины и годы ожидания узнавая родные черты. И только рука в руке – не разорвать.

Наша бабушка наконец-то встретила свою старенькую маму. Стоят, обнявшись. Обе хрупкие, сухонькие, очень похожие – не различить, лишь волосы у матери белее. Узнав историю жизни этой маленькой энергичной женщины, многие были бы потрясены.

В далекой провинции на юге корейского полуострова, в селении среди водопадов и отвесных скал, жила очаровательная девушка, дочь богатых родителей. Пришло время, и она без памяти влюбилась в стройного красивого юношу из бедной крестьянской семьи. Такие банальные, вечные истории случаются во все времена на всех континентах и никого ничему они не учат. Юноше нравилась девушка, но он был честолюбив, и были у него свои взгляды на эту жизнь. Любой другой на его месте, наверно, воспользовался бы представившейся возможностью спастись от нужды. Он же не хотел быть сытым слугой  в доме своей жены или бедным зятем в своем собственном. Красота и ум — страшное сочетание.

У богатых свои причуды. Родители девушки были уязвлены столь длительным непонятным и неприличным, на их взгляд, сопротивлением молодого человека. Капризы единственной дочери могут свести с ума любого отца. Желая счастья своей любимой дочери, родители вознамерились непременно поженить их. Втайне от нее они дали юноше деньги на дальнейшее образование и уговорили его жениться. После официальной церемонии и обильного застолья новоявленный муж внезапно исчез вместе с деньгами, а рыдающая жена, следуя строгим конфуцианским правилам того времени, перешла жить в убогую хижину свекра.

Не женой и не вдовой прожила она четыре года в тяжелом, непривычном крестьянском труде. Вернуться к родителям она не смела, такое опозорило бы их фамилию на тысячу ли. Братья, видя непомерные страдания сестры, решили найти и примерно наказать сбежавшего мужа, пребывающего по слухам где-то в Японии. Через два месяца упорных поисков им удалось обнаружить беглеца в Токио, где он заканчивал сове образование в высшей школе. Братья доставили сопротивлявшегося студента к жене, ожидавшей его в маленькой квартире на окраине японского города  и стали ждать ее скорого суда. Но женское сердце не подвластно разуму. Годы испытаний не прошли даром для супружеской четы. Взаимная любовь и страсть вспыхнули с такой силой, что теперь братьям приходилось буквально отрывать их друг от друга, чтобы  блудный муж мог сдать выпускные экзамены.

                       О. если б знать, когда любовь придет,

                       в ночи шаги ее прозрачные услышать,

                       глазами звезд в глаза ей заглянуть,

                       чтобы случайно мимо не пройти

                       в извечной суматохе бытия.

                       О, если б знать, себя бы не растратить,

                       заветные слова не расплескать.

                       О, если б знать…

 

                                                        

Через определенное природой время у них родилась дочь, которую в годовалом возрасте, в 1936 году, они привезли на Сахалин. Девочка росла, не зная нужды, прилежно посещала школу, играла с младшими братьями и сестрами, и неизвестно, как сложилась бы ее судьба, если бы не начавшаяся война. Каждому человеку и радость и горе даются в равной пропорции, а потом через призму времени  они так перемешиваются, что становятся неразличимы.

В один из летних дней, всех детей и женщин шахтерского поселка погрузили в открытые железнодорожные платформы и увезли в сторону Тойёхары – нынешнего Южно-Сахалинска. Погода была плохая, бомбардировщики не летали, и до Тойёхары семья добралась за сутки с небольшим без особых происшествий. Говорили, что несколькими днями раньше такой же состав с   беженцам с севера попал под обстрел Советской авиации. А ещё, знающие утверждали, что на подходе к городу русские высадили десант. Вот и верь после этого слухам и знающим людям. Северян размещали в привокзальной гостинице. Из-за нехватки мест несколько семей, в том числе оказались и родные нашей девочки, утром следующего дня отправили в товарном вагоне в Отомари- город Корсаков. Через полчаса после отправки состава вокзал бомбили и здание гостиницы было разрушено. Погибло много односельчан.  В Корсакове они опоздали на судно, которое должно было вывести их в Японию, но, как оказалось, и тут им повезло. Транспорт с беженцами на подходе к острову Хоккайдо потопила неизвестная подводная лодка. Ни одного человека в живых не осталось.

Через месяц нашелся ее отец. В поисках семьи  через порт Маока – ныне Холмск, он попал в Японию, а затем вернулся на Сахалин в Корсаков, чтобы продолжить поиски. Сойдя с трапа парохода, на первой же улице он встретил свою дочь. После капитуляции Японии, по разнарядке советских властей, семью отправили на жительство в Поронайский район. Надо ли описывать нужду послевоенных лет? Старшая дочь, наравне со взрослым стойко переносила все тяготы новой жизни. За два года настойчивая девочка экстерном закончила четыре класса корейской школы, мечтала стать врачом, но жизнь распорядилась по-своему.   Пришлось оставить школу и заняться домашним хозяйством, чтобы помочь родителям прокормить семью. В шестнадцатилетнем возрасте, по обычаям тех лет, девочку выдали замуж. Через год пропал без вести отец, работавший в одном из леспромхозов. Вся ответственность за судьбы детей легла на плечи жены и старшей дочери. Не имея возможности получить в СССР образование, сестра и трое братьев уедут в Северную Корею для продолжения учебы в университете имени Ким Ир Сена, через год вслед за детьми уедет мама.

На далекой островной земле она останется совсем одна  с парализованным мужем и тремя детьми на руках. Восемнадцать лет жизни посвятит она уходу за неподвижно лежащим больным человеком, всю свою молодость и зрелые женские годы. Годы ярости и страдания, отчаяния и смирения, ревности и жалости, ненависти и любви. Чтобы прокормить семью и поднять на ноги троих детей, маленькая хрупкая женщина  устроится на работу в строительную бригаду, успевая содержать хозяйство с огородом и всевозможной домашней живностью. От непосильной мужской работы страшно болели руки, и не разгибалась спина. Однажды она упала с наспех сколоченных лесов и попала в больницу.  Несовершеннолетние дети, старшему исполнилось тринадцать лет, носили ей передачи, присматривали за скотиной, варили себе еду, прилежно посещали школу.

Было все — одинокие холодные вечера, полные безысходного отчаяния, праздники с почетным грамотами  и красивым словами. Но не они придавали ей силы. На этой земле держало ее неодолимое стремление вырастить детей, спасти мужа и увидеть маму. Какие душевные силы позволили ей совершить этот подвиг? Спросите у нее. «Что тут особенного, все так живут»,- ответит она. Даже сейчас в преклонном возрасте она работает, чтобы помочь братьям и сестре, живущим в Корее. Сегодня сбывается ее мечта. Через тридцать пять лет она встречается со своей мамой, и только четыре часа им отпущено на эту встречу…

                                                                     ***

Уже в который раз нас приглашают в автобус. Медленно отъезжаем, оставив их, бесконечно счастливых и несчастных, на маленьком пятачке земли посреди огромного мира. За отдельную плату им предоставят одноместный номер, где они, наконец, останутся наедине.  Шестидесятипятилетняя дочь накинет на маму заранее купленную, бережно сохраненную теплую куртку и пуховый платок. Забыв обо всем на свете, держась одной рукой за сморщенную, сухую руку матери, она станет что-то искать в баулах, наконец, достанет тщательно сложенные среди белья несколько стодолларовых купюр и разложит их в мамины карманы, чтобы при случайном обыске не забрали все сразу. Вся белая и, как ребенок, маленькая мама со счастливыми слезами на глазах терпеливо примерит все обновы, изредка интересуясь ценами и по-детски удивляясь результатам каких-то своих нехитрых подсчетов. Она старательно попробует все, чем будет угощать ее дочь, десятки раз переспрашивая о здоровье внуков. За полчаса они расскажут друг другу о себе, об общих знакомых и бывших соседях с ужасом осознавая, что говорить-то,  в сущности, не о чём.  Все известно без слов.  И заплачет дочь, припав к руке матери, а старая мать, почти невесомой рукой лаская её поседевшие волосы, будет отрешенно вглядываться в какую-то неодолимую, одной ей известную даль.  Так и выйдут они, заплаканные, взявшись за руки, из стеклянных дверей гостиницы и молча шагнут навстречу, как окажется потом, вечной разлуке…

 

                    Огромен мир,

                    Но нет нигде земли,

                    Где встретиться могли бы

                    Мать и дочь…

                    Быть может – в небесах

                    Всё по иному…

 

                                                              ***

После невыносимо тяжелых мук прощания родственники из Кореи, спрятав в заранее вшитые в белье тайные карманчики полученные на проживание деньги и, унося с собой тяжелые баулы с подарками, с чувством непонятного облегчения, разъедутся по домам. На этот раз повезло. Не подвергая строгому досмотру, им разрешили доехать вместе с родными до самой магистрали, минуя контрольно-пропускные пункты.

Долго махала мать вслед автобусу, навсегда увозящему от неё седую дочь. Ровный гул двигателя автобуса прерывается всхлипами и тяжелыми вздохами. Неужели уже все прошло. А не приснилась ли встреча?

                              Вечность смотрит в окно

                              серебристыми льдинками звезд…

                              Все смешалось во мне,

                              то ли сон, то ли явь – не пойму.

                              Может, прожил я жизнь, 

                              или жизнь лишь пригрезилась мне…

                              Серебристой звездой

                              на холодном  окне…

 

                                                ***

В Северной Корее – оттепель, слабый ветерок перемен. Они появляются, как маленькие зеленые ростки на растрескавшейся бетонной дороге, ведущей к старым, забытым казармам. Может с годами, вырастут здесь красивые деревья, а, может завтра, безжалостный каток раздавит эти слабые всходы. И тогда оживут казармы, и снова день и ночь будут маршировать по дороге колонны революционных солдат.

Впервые за десятилетнюю историю посещения Северной Кореи в страну приехала столь многочисленная группа Сахалинских корейцев, вызывающая откровенное внимание населения. Впервые были удовлетворены все просьбы о встречах.  Двое из нашей группы, к которым по разным причинам не приехали родственники, смогли остаться в Пхеньяне еще на  неделю. Если родственники жили в городах, где останавливалась наша группа, время встречи не ограничивалось, и несколько человек, с негласного попустительства сопровождающих и местных властей,  смогли погостить у  них дома. Впервые разрешен «свободный доступ»  граждан в гостиницы. Впервые, в любое свободное время, туристы могли гулять по улицам без сопровождающих.

В городах и поселках открываются рынки, изредка на улицах встречаются  киоски и торговые палатки. В магазинах – пусть пока валютных – на витринах появились товары. Появились бойкие молодые люди, скупающие талы – инвалютные воны. В городах, довольно часто, встречаются машины западного производства. Как сказал в частной беседе один из гидов, в Корее изучают опыт китайской «перестройки». У них с Китаем давно сложились «особые отношения». Местные жители, имеющие там родственников, могут почти свободно посещать их по частным визам, тогда как на аналогичную поездку в Россию установлен пятидесятилетний возрастной ценз.

Сегодня день свободный от экскурсий. Все разбрелись по Пхеньянским магазинам в поисках сувениров и подарков. Магазины в столице  народно-демократической Кореи самые что ни на есть социалистические: скучные прилавки, длинные очереди в кассу и неторопливые, вальяжные продавцы.

Вечерний отдых сводится к просмотру в  гостиничном кинотеатре документального фильма о трудовых буднях героического народа, строящего социализм под мудрым руководством вождя и его сына, великого руководителя Ким Чен Ира.

Вот что совсем недавно сказал Великий руководитель Ким Чен Ир – «И верноподданный,  и лжеверный — они оба рядышком с тобою… Верноподданному и лжеверному не жить под одной крышей и не питаться из одного котла… Рот у верноподданного в душе, а душа у лжеверного на кончике языка.»( Брошюра Маяк на русском языке за 1997 год.) Особенно нас озадачило последнее предложение. Должен ли верноподданный вкушать телесную пищу и может ли душа уместиться на кончике языка. Сомнения развеял гид снисходительно разъяснивший, что всякий, думающий прежде всего о своем желудке является лжеверным и это  их отличительный признак. Тогда как верноподданный сыт пищей духовной и не продает себя за чашку риса коварным капиталистам, вот почему у него рот в душе. Восток штука тонкая – рот в душе, но душа на кончике языка.

Читаю доклад ко дню рождения Ким Ир сена: -« Рождение Великого вождя Ким Ир Сена явилось большим счастьем, принесшим зарю возрождения страны и национального процветания на утонутую во тьму (орфография сохранена) землю Родины, озарившим путь человечества к самостоятельности… Великий отец нации, встреченный корейским народом в многотысячной истории страны, выдающийся руководитель эпохи самостоятельности и вождь-старейшина мировой революции, общепризнанный человечеством.»  Прочитать весь труд не смог — ностальгия одолела.

В текущем году отметить столь памятную для всего прогрессивного человечества дату, как быстро восстанавливается во мне высокий слог партийных документов, на фестиваль «Пхеньянская весна» (читай – на день рождения вождя) прибыли делегации почти ста стран. Особенно порадовали столичных жителей выступления творческих коллективов из России, Украины и Белоруссии. Оглушительный успех имел украинский хор, исполнивший в сопровождении симфонического оркестра революционные корейские песни и песни, прославляющие гений вождя на языке его народа.

 

 

ПХЕНЬЯН-ВОНСАН

 

  1. 10. 97 г.

В центре Пхеньяна, у гранитных ступеней набережной реки Потхон, среди фонтанов и скверов с геометрически вычерчен­ными формами, высится гигантский 150 метровый шпиль, увенчанный двадцатиметровым каменным факелом. Это монумент идей Чучхе, идеи ре­волюционного преобразования Кореи. «Философия чучхе, обращая основное внимание на человека, дала новый взгляд на мир, выработала отношение и подход к миру, ставя человека в центр внимания. Именно в этом состоит главная особенность философии чучхе как современного революционного мировоззрения», — цитата из книги Ким Чен Ира «Об идеях чучхе».  Наконец-то все стало  понятно. Недаром открытие монумента было приурочено к шестидесятилетию товарища Ким Ир Сена.

Шпиль является одновременно и смотровой башней. Слово «Чучхе» отсвечивает золотом. Основание монумента, возле массивных каменных дверей, облицовано разноцветными мраморными плитками, на которых выгравированы золочёные надписи. Белая с голубыми прожилками плитка прибыла из Си­бири. Красно-белая плитка прислана чилийским народом ещё в бытность Сальвадора Альенде. Плитки из Грузии, Армении, Египта, Германии, Венгрии, Пакистана — всего из ста четырёх стран мира. После краткой лекции об истории создания мону­мента на скоростном лифте поднялись на круговую обзорную площадку, находящуюся на высоте 150 метров. Это самая вы­сокая точка города. Отсюда видна вся столица от охватываю­щих её полукольцом невысоких сопок до полей и лесных масси­вов на другой стороне горизонта.

 Нашли глазами «нашу» гостиницу, рядом ледовый дворец спорта, потом  идет здание цирка с сияющим куполом, ещё дальше, за городом, на возвышенности Тесонсанское мемориальное клад­бище революционеров. За рекой в сиянии струй двухсот пятидесятиметровых фонтанов, бьющих из середины реки, стоит на­родный дворец образования, правее — целый комплекс зданий в восточном стиле. У пирса замерли разноцветные прогулочные катера и лодки. Немного в стороне уникальное произведение архитектуры — крытый футбольный стадион. Пирамидой воз­вышается над городом гостиница  Рюгён в сто пять этажей, самое высокое здание в Азии на этот момент. Правда, недостроенное.

 Ещё одно приметное сооружение — ко­пия нашего Дворца съездов в Москве. Монумент Чхонлима — взмывающий в небо крылатый конь, а чуть правее — памятник в честь основания Трудовой партии Кореи, следующий пункт на­шей утренней программы. Налюбовавшись окрестностями, ми­нут сорок простояли на довольно свежем утреннем ветру. Из-за отключения электроэнергии лифт не работал.

Перед смотровой вышкой 30-метровая скульптурная группа: рабочий с молотом, крестьянка с серпом и интеллигент с кистью. Перекрещивающиеся молот, серп и кисть являются эмблемой Трудовой партии Кореи. Три огромные вздымающиеся руки на каменном диске ди­аметром двадцать и высотой два метра, опоясанные широкой бетонной лентой с надписями и барельефами, и есть мо­нумент в честь основания  партии. Руки, держа­щие маленькую косу, молот и кисть, по замыслу создателей па­мятника, олицетворяют собой единство рабочих, крестьян и ин­теллигенции. Замкнутое вокруг них кольцо — это забота партии о сплочении народа. В отличие от учения Ленина, где интелли­генция является лишь прослойкой, в учении Ким Ир Сена она выступает как отдельный, самостоятельный субъект революционного процесса. Всё остальное — на ваше усмотре­ние. Несмотря на воскресный день, а может благодаря ему, осмотреть памятник при­шли сотни людей. Художественная ценность монументального ансамбля, на мой взгляд, близка к нулю, но, видимо, так сильны партийные чувства у народа…

Совершенно очевидно, что вся современная история Кореи, как было и у нас, сводится к истории развития партии. Партий­ные съезды воспринимаются корейцами как исторические вехи.

 

…Исторические семнадцатый, двадцатый, двадцать второй съезды КПСС, отчётные доклады, неуклонное повышение жиз­ненного уровня, укрепление социалистической демократии, аг­рарный вопрос… Я помнил наизусть даты проведения съез­дов и принятые на них решения. «Нынешнее поколение со­ветских людей будет жить при коммунизме!». К такому-то году бесплатный проезд, бесплатный хлеб, спички. К двух­тысячному году полностью решить в СССР жилищную про­блему — это уже из программы М. Горбачева. Жизнь оказа­лась сложнее всех партийных решений и не пошла по указан­ному съездами курсу…

 

                                                             ***

В полдень мы уже на пути к Вонсану, крупному портовому городу на берегу Японского, или, как здесь считают, Восточно­го моря. Пять часов езды от столицы с двухчасовым отдыхом в придорожном мотеле. Кроме красивого пейзажа, вокруг нет ничего интересного. За зданием мотеля работает шумный кол­лектив молодых людей. По всей видимости, проходит очередной про­летарский субботник. Девушки носят длинные тяжёлые пучки ржавой, погнутой арматурной стали. Юноши кувалдами прида­ют прутьям нужную конфигурацию, затем закладывают их в опалубку и заливают бетоном, который замешивается тут же на листе железа. Постепенно к работающей группе подошли чуть ли не все туристы. Некоторые энтузиасты, взяв кувалды, пытаются поработать молотобойцами. Наши попытки общения с корейской молодёжью прервал мужчина в военном кителе, удаливший нас с площадки под предлогом соблюдения правил техники безопасности.

Впервые за десять дней пребывания в Корее мы увидели собаку. Возле красивой будки, охраняемой строгим человеком в военном кителе, сидел на цепи откормленный пёс-боксёр. Ещё одну собаку повстречали в Вонсане. Худая чёрная дворняжка, чуть пошатываясь, брела по тротуару по своим собачьим де­лам. Кроме того, ещё десятка три откормленных псов резви­лось в вольерах столичного зоопарка. Самое удивительное, что посетителей возле собак было ничуть не меньше, чем у клеток с медведями или бегемотами. Последняя здешняя достопри­мечательность — пчелиные улья на террасе отвесной скалы, выдолбленные из целой колоды и накрытые остроконечными соломенными крышами.

В сувенирном магазинчике, на втором этаже мотеля, торго­вали сушёным кальмаром, ампулами с медвежьей желчью, пивом и «змеиной» водкой. В прозрачном кубе, в чуть желтова­том растворе спирта причудливо колышутся изогнутые почти полуметровые змеи. С торцевой стороны куба небольшой кра­ник. Целебные свойства этого традиционного восточного на­питка известны с давних времён. Змеи, медвежья желчь, пан­ты, порошки из когтей и костей тигра, сушёный трепанг — вот перечень ингредиентов, наиболее часто используемых при из­готовлении лекарств. До этого столетия большим спросом пользовались лекарства с добавлением порошка из нефрита. Целебные свойства этого камня известны на востоке каждому.

Наконец наш вынужденный отдых, вызванный ремонтом од­ного из тоннелей, подошёл к концу. Ровная асфальтированная дорога, плавно огибая сопки, проходит через десяток тоннелей и бесчисленное количество мостов. Неповторимую гармонию создают отвесные стального цвета скалы с островками клёнов и кед­ров, глубокие каньоны с извилистыми ленточками бурлящих речек и старинная мелодия «Ариран», льющаяся из динамиков автобуса. В памяти сразу же всплывают старинные офорты корейских художников.

Вот, наконец, и цель нашего сегодняшнего путешествия – весь в зелени портовый город Вонсан на берегу лазурного залива. К гостинице подъехали  в сумерках. Наш ав­тобус сразу  окружили взволнованные, заждавшиеся родственники. Большой галдящей толпой вваливаемся из темноты в чуть освещенный вестибюль. После шумных приветствий, слёз и объя­тий собравшиеся разбились на небольшие группы и потекли между ними задушевные разговоры: кто-то умер, не дождав­шись встречи, кто-то женился. Вспоминали годы совместной жизни на Сахалине, знакомились заочно по письмам и фотокарточкам, приготовленных специально для этого случая,  с внуками и пле­мянниками. Радостные, печальные, трогательные, незабывае­мые встречи. Без них впечатления о Корее были бы неверными и неполными.

Через час, выстояв длинную очередь к лифту, оказываемся в своем номере. Ужинать спустилось человек пятнадцать, все остальные сидят в комнатах с родными. Купив в баре местную водку и сладости, мы поднимаемся в гости к бабушке и застаём её  сияющей от счастья. У неё в номере гостят брат и сестра со своими детьми. «Дети» — это три очаровательные девушки, двадцати, восемнадцати и че­тырнадцати лет. Они просто покорили нас своей непосредствен­ностью, наивностью и чистотой помыслов. Самая младшая из сестёр красивым завораживающим голосом исполнила несколько песен. После окончания школы она собирается в армию, чтобы потом, если повезёт, попасть на эстраду. Другого пути, видимо, нет. Старшие работают вместе с отцом, получая ежемесячно сто сорок местных вон на двоих. Для сведения: килограмм риса на рынке стоит пятьдесят вон.

Два вечера в Вонсане мы  общались с девушками; гуляли вокруг гостиницы ходили в бар — место, недоступное для них ранее, разговаривали и сме­ялись над моим произношением. За ограду выходить нам запретили. Платья и костюмы, привезён­ные моей женой, оказались девочкам впору. Они, счастливые, без конца примеряли их, вернувшись ночью домой  после  первой встречи с нами. Юность прекрасна тем, что предстоящие за­боты её нисколько не волнуют. Как ни странно, в тяжелейших условиях, дети растут  добрыми и любознательными. Им неведомы обычные детские развлечения. Они не смотрят те­левизор, не ходят на дискотеки. В шесть часов вечера, экономя электроэнергию, свечи и дефицитный керосин, все ужинают и ложатся спать. Их — таких трогательно-наивных и приветли­вых, живущих на грани выживания и не понимающих этого, ли­шённых даже маленьких благ цивилизации, — жалко до слёз. Так хотелось увезти хотя бы одну из них к двум нашим девочкам домой на Сахалин, чтобы как-то устроить её судьбу. Но это, к сожалению, невозможно.

В течение месяца они считали дни до приезда тети из России. Дело даже не в двух-трёх сотнях пода­ренных долларов, на которые можно будет питаться целый год. На всю жизнь им запомнится общение с людьми из другой стра­ны. Дома, долгими вечерами, дети будут смаковать подробнос­ти этой встречи. В школе они сразу окажутся в центре внимания, и им будут страшно завидовать. На второй день девочки с гордостью угощали нас хурмой и лепёшками из риса, который привезла им тётя. В семидесятые годы мы, будучи школьника­ми, точно так же ждали приезда родственников из Японии.

 

Это был визит одной из первых неофициальных делега­ций, в состав которой вошли   японцы, чьи род­ственники жили на Сахалине. Официальная версия трехдневно­го пребывания  — посещение могил в родительский день. О приезде в составе делегации своей младшей сестры мама узнала из передачи Токийского радио.

С самого утра к гостинице «Сахалин» стали собираться ме­стные японцы и корейцы, желающие передать письма родным и хоть что-то узнать об их судьбе. Автобус с делегацией где-то задержался. Как оказалось потом, они совершили незапланированную поездку на  турбазу «Горный  Воздух» чтобы дать возможность милиции «навести порядок» вокруг гостиницы. Из вестибюля гостиницы нас попросили выйти и  никого больше туда не пропускали. Когда перед зданием  собралось человек пятьдесят, подъехали  милиционеры и попросили всех разой­тись, чтобы освободить тротуар для движения пешеходов, ко­торых, кстати, в этот час не было вообще. Потом они начали проверку документов, и напуганные люди, многие приехали из близлежащих городов и поселков, не оформив разрешения на въезд в областной центр, перешли на другую сторону улицы Ленина. Но и там нас попросили не собираться большими группами, и мы по два-три человека, встали вдоль улицы с интервалом несколько метров, старательно изображая беспечных зевак. Несколько смельчаков спряталось за торцевой стеной гостиницы, и время от времени кто-либо из них осторожно выг­лядывал из-за угла.

Уже ближе к обеду подъехал большой новенький автобус. Мама, быстро перебежав дорогу, в одном из его окон увидела младшую сестру. Прикладывая ладони к стеклу, они что-то кри­чали друг другу, но в общем шуме ничего нельзя было услы­шать. Милиционеры и дружинники, выстроившись в две шерен­ги, создали живой коридор, по которому японцы проходили в ве­стибюль. По пути многие успевали сказать несколько слов сво­им родным. Чуть позже из гостиницы вышел человек, который попросил всех разойтись по домам и не мешать работе иност­ранной делегации.  

Мы с мамой знали расписанную по минутам программу их поездки. Успев до оцепления пройти на городское кладбище, мы спрятались за густыми кустами малины. Там, возле захороне­ний японских граждан, после двадцатилетней разлуки,  ук­радкой,  моя мама встретилась со своей младшей сестрой. Целый час они сто­яли, обнявшись, и плакали, вытирая слёзы мокрыми платками. Разговаривая о чём-то друг с другом, они время от времени хлопали меня по плечу и прижимали к себе. Элегантно одетый человек, поговорив немного с представительным японцем, не стал нас тревожить. Хорошие люди есть везде. На следующий день, вечером, нас пропустили в гостиницу, и мама смогла по­быть со своей сестрой ещё целых два часа. Как мало нужно человеку чтобы стать счастливым.  Два часа свидания после двадцатилетней разлуки…

 

                                                                ***

Судьба раскидала корейцев по всей планете. До сих пор разлучены дети и родители, братья и сестры. Никак не могут они найти друг друга в этом странном мире. Холодная война, «железный занавес», «санитарные кордоны», а теперь и эконо­мические проблемы неодолимой преградой стоят перед ними. Кто и на каком основании так распорядился их судьбой. Пожилые люди, уехавшие в Республику Корея и Японию, име­ют возможность раз в год посетить сахалинских друзей и род­ных на выплачиваемые Кореей минимальные пенсии. Нашим старикам пенсий, заработанных в России, не хватает даже на пропитание. Из всех стран только Япония, не признавая своей вины,  в виде гуманитарной помощи финансирует возврат в Корею насильно увезённых ее граждан. Рос­сия, признавая исключительную роль в становлении островной экономики уезжающего поколения своих граждан-пенсионеров, отнеслась ко всему с восточной отрешённостью и равнодуши­ем. Корея за японские деньги радушно принимает своих соста­рившихся «блудных» детей, поселяя их в приюты для престаре­лых. Неужели приюты при церквях, бесплатный билет на само­лёт до Сеула и казарменная жизнь вдали от внуков — это всё, что заслужили наши старики. Неужели это и есть долгождан­ное возвращение на Родину?

 

 

                                     КЫМГАНСАН

 

 

  1. 10. 97 г.

Восход солнца встречаю на балконе. Аккуратные белые до­мики среди высоких зелёных деревьев. Редкие прохожие, пус­тые причалы, два-три рыболовецких судна, пограничный катер и огромное малиновое солнце, поднимающееся из тяжёлой гла­ди тёмного моря.

Сегодня у нас долгожданная поездка на Кымгансан — Алмазные горы, зна­менитый своей неповторимой красотой на всю Азию горный массив, находящийся в пятиде­сяти километрах к югу от города Вонсана. На небольшом полу­станке в одном из пригородных посёлков, в автобус садится специально приглашённая девушка-гид и до самого подножия одной из гор рассказывает нам ле­генды о Кымгансане, о рождении песни «Доради» и сама поёт необыкновенно красивые, старинные песни. На одной из остановок любители сувениров приобрели трости из красного дерева с набалдашником в виде головы змеи. Обогащенные опытом восхождения на гору Меонсан, многие сразу расположились у подножия на отдых, а мы, человек пятнадцать энтузиастов, двинулись по извилистой тро­пе к вершине. Благо, гора оказалась намного ниже — всего ты­сяча пятьсот метров.

Бодро шагаем по широкой, местами бетонированной тропинке. Ме­таллические мостики, каскад водопадов, красивые беседки и обзорные площадки. За час, до последнего семидесятиметро­вого водопада, без особых усилий добралось семь человек, вклю­чая корреспондента одного из столичных журналов, который сопровождал нас по всей стране. Самые отчаянные искупались в маленькой заводи у водопада и теперь, согласно древней легенде, им теперь предстоит долгая, до ста лет, жизнь. Кто бы возражал! Примечательно, что почти все корейские легенды завершаются счастливым концом, предрекают долголетие и здоровье или содержат некую мораль. Вода в речке ледяная. Получаешь неописуемое наслаждение, когда по мокрым сколь­зким камням торопливо выползаешь на берег и чувствуешь, как не по-осеннему жаркое солнце согревает тело. Ощущение на­столько необычное, что мы решили окунуться в воду ещё раз. Быстро обсохнув на гладких теплых валунах, покурили в бесед­ке и неторопливо спустились вниз к ожидающему нас автобусу. Вот ещё одна «дурная» привычка, объединяющая корейцев с русскими – всякое дело начинать и заканчивать перекуром. Другая —  это отношение к спиртному. В Корее пьют « и в радости и в горе», по поводу и без повода.

Прощай, Кымгансан — драгоценная жемчужина, сверкаю­щий бриллиант в ожерелье гор, овеянный легендами символ Кореи. О тебе сложены сотни песен, написаны тысячи картин. Каждый человек, шаг за шагом поднимаясь к твоей вершине, очищается от всего будничного, серого, вспоминает самых до­рогих сердцу людей, самые счастливые мгновения жизни. Тебя нельзя покорить. По твоим тропам нужно идти и созерцать. Самое сильное потрясение — это старик в беседке, всю жизнь пишущий один и тот же горный пейзаж с водопадом. Предлагая свои картины, он говорил: «Посмотрите, они все такие разные». Сколько мудрости в его словах. Природа постаралась собрать здесь всё самое красивое, и каждый найдет в этих местах уго­лок, похожий на заветное место своей Родины. Видимо, прав был отец, когда много лет назад, видя наш детский восторг от сахалинской природы, говорил: «Вы еще не видели Кымгансан». После восхождения на вершину, в роскошном загородном ре­сторане на берегу изумительно красивой лагуны, нас ожидает праздничный обед. О сваи нависшего над водой белокаменного здания чуть слышно бьётся волна.   Причудливо мерцают на песке чёрные тени от прибрежных скал. У маленького острова, посреди лагуны, в серебристо-голубой воде замерли разноцвет­ные катера. Вдали скользит красно-белый парус. Сотнями бли­ков отражается на лепном потолке яркое солнце. Под старин­ные национальные мелодии подают деликатесы: говядина, пти­ца, устрицы в соусе. Всё кладётся на решётки специальной жа­ровни, и каждый сам готовит себе лакомство. Юные официант­ки, порхая по залу, разносят водку, пиво, фрукты. Они вместе с нами поют и танцуют. Через три часа, сытые и утомлённые, отблагодарив сувенирами обслуживающий персонал, возвраща­емся в Вонсан. От ужина почти все отказались. Довольная бабушка угощает нас приторно-сладкой хурмой и рассказывает древнюю корейскую легенду.

…В стародавние времена в глухих горных провинциях Кореи соблюдался жестокий обычай, обусловленный суро­выми реалиями полуголодного существования. Престарелых, немощных родителей, после совершения специального обряда, чаще всего по исполнению шестидесятилетнего возраста,  сыновья уносили далеко от селения к священной горе и оставляли их там, на верную гибель. Нарушившего этот обычай ожидала смертная казнь.

Староста небольшой деревни, у которого отец сам ушёл к священной горе, никак не мог решиться отнести туда свою мать. За несколько ночей, скрываясь от односельчан, он выдолбил в скале под домом большой погреб. После со­вершения обряда провожания, когда все разошлись по до­мам, он спрятал мать в этом погребе, где она прожила несколь­ко лет, лишь изредка по ночам тайком выбираясь на улицу.

Однажды пришла беда. Свирепый, могучий царь сосед­ней страны пригрозил захватить провинцию и истребить всех её жителей. Чтобы отвратить беду, нужно было решить задачу, заданную коварным соседом: из двух кобылиц, связанных родственными узами и похожих друг на дру­га, как две капли воды, нужно было определить старшую. Шло время, но никто в провинции не мог помочь своему правителю. В один из последних дней пришел во дворец староста отдалённой деревни и сказал: «Вели загнать лоша­дей в конюшню, где только одни ясли, и через день пусть им дадут овса. Лошадь, которая будет подталкивать овёс  другой и, фыркая, подолгу смотреть на соседку, и есть старшая, потому что она мать, а любая мать старается накормить своё дитя». Правитель последовал совету и спас провинцию от разорения. Прославляя на весь свет мудростъ старосты, правитель долго не отпускал его домой, предлагая поместья и должности при дворе. В конце концов, староста вы­нужден был признаться, что дома в подвале умирает от голода его престарелая мать, которая и подсказала реше­ние задачи.

Правитель, увидев седую женщину, спасшую его жизнь и честь, поклонился ей в ноги. С тех пор в этой провинции  никогда больше не уносили старых людей к священной горе. Их опыт и муд­рость привели к процветанию, а сами старики были окружены почётом и уважением.

 

Пока родители живы, их почитай и помни,

сожалений посмертных слушать они не могут.

Оплакав их, не оплатишь неоплаченный долг.

              (Чхон Чхоль, перевод А. Жовтиса)

 

 

 

Р Ы Н О К

 

  1. 10. 97 г.

В Пхеньяне, на следующий день, маленькой, в пять человек, группой под началом неутомимой бабушки направляемся на поиски центрального столичного рынка. Без посещения рынка ни одна поездка в другую страну не может считаться полностью завершенной. Подземные переходы, редкие, похожие как близнецы безликие магазины, шустрые, неопределенного возраста старушки с клетчатыми дерматиновыми сумками и молодые люди, с быстро бегающими глазами  и шёпотом предлагающие поменять валюту. Стоящие возле них милиционеры отрешенно смотрят вдаль, стараясь ничего не замечать.

Прохожих на тротуарах все больше и больше: женщины с тяжелыми узлами на головах, велосипедисты с громадными корзинами на рамах чахлых велосипедов, художник с кипой пейзажей в простеньких деревянных рамках, группами люди в военной форме,  старики и старушки, запряженные в большие тележки. Обгоняем семейную пару: муж впереди, руки сцеплены за спиной, за ним в пяти шагах семенит жена  с огромной авоськой в руке и ребенком на спине. Муж оборачивается и что-то выговаривает ей – видимо спешат. В узких воротах – людской водоворот. Слегка помятые протискиваемся на территорию рынка. Площадь размером с гектар, огороженная высоким забором, забита битком. Шумит, колышется, струится длинный, зигзагообразный людской поток, образуя у стен небольшие заторы. Продавцы сидят прямо на земле, подстелив под себя бамбуковые циновки. Их скудный товар тут же на невысоких, сантиметров сорок столиках и ящиках. Привычные для нашего глаза настоящие прилавки  сиротливо стоят в три ряда у самой дальней стены. Там торгуют текстильными изделиями и неаппетитными на вид фруктами.

Достаточно прогуляться вдоль одного ряда, чтобы увидеть весь ассортимент товара на рынке: зелень, красный молотый перец, редька, перец в стручках, корейская  капуста — бечу и несъедобные на первый взгляд пирожки. Чуть дальше на пыльной тряпке лежат ржавые искривленные бывшие в употреблении гвозди, старые батарейки от фонариков, сломанные ручные часы, куски проволоки, обрезки труб и перегоревшие(?) электрические лампочки. Хурма, лапша, старая посуда, ложки не первой свежести, жареные каштаны, а в самом углу на клеенке кусок постной потемневшей свинины. Изредка встречается рис в полотняных мешочках  и некрасивые в оспинах яблоки. Шустрые пареньки что-то предлагают шепотом, оглядываются, уводят покупателей. Тут же, прямо у наших ног, сидя на корточках, быстро орудуя палочками, обедает семья. Время от времени мерный гул рынка перекрывается трелями милицейских свистков.  Все действо до боли напоминает наши послевоенные базары. Нищета проглядывает во всем: скудном ассортименте, качестве продуктов, одежде покупателей и продавцов. Но для местных жителей и это огромный шаг к свободе, к самостоятельности. Еще пару лет назад о торговле на рынках не могло быть и речи. Поражает полное отсутствие гигиены. Грязь почти такая, как на наших Сахалинских рынках. Впервые в Корее мы попали на столь неприглядное и непривычное в смысле запахов место. Вторично посетить рынок я бы не решился. И не только потому, что нас постоянно предупреждали о карманниках, и не потому, что  санитарные условия были далеки от идеальных. Больно смотреть на бедствующих людей.

 

… Мне было около пяти лет. Наша семья жила в большом деревянном доме по улице Сахалинской недалеко от железнодорожного переезда. К нам подселили большую русскую женщину с ребенком моего возраста. Её звали тетя Нина, имени девочки я не помню. Вспоминаются лишь огромные  в пол-лица совершенно синие глаза и смешные веснушки на ее лице. Я почти не говорил по-русски, а она не знала японского языка, но это не мешало нашей дружбе, нашему общению, и мы прекрасно понимали друг друга.

За переездом находился базар – терра инкогнито – неизвестная загадочная земля, куда заходить нам строго запрещалось. Для пущего страха, а, может, это и было в действительности, взрослые рассказывали, что там крадут детей и продают их цыганам, мало того, даже съедают их. Несмотря на страх быть съеденными, нас постоянно и неудержимо влекло туда, ведь уже на подступах к воротам было столько интересного. Торгующие мороженым киоски где, если повезет, ближе к вечеру можно купить за десять копеек (тогда еще старыми деньгами) хрустящий пустой вафельный стаканчик, прилавки  с вертикально стоящими малиновыми колбами, где за пятьдесят копеек можно было попить сладкой, бьющей в нос газированной воды. Газированная вода без сиропа стоила десять копеек. Воду, водку и семечки продавали в больших граненых стаканах. Прямо на земле, на брезентовых лоскутах лежали старые гвозди, косы, топоры, которые, как мне тогда казалось, никто не покупал. У самого переезда стоял страшный одноногий, бородатый шарманщик с попугаем на плече. Попугай был огромный, красивый, прикованный за ногу толстой, желтой цепочкой. Мы были уверены, что цепь из чистого золота. По команде старика попугай доставал из продолговатого ящика белые, свернутые в несколько раз бумажки с предсказаниями судьбы. Судьба стоила ровно полтинник и, судя по спросу, нравилась всем без исключения. Никто, по крайней мере, бумажки на землю не бросал, клали в сумочки. Недалеко от шарманщика на подушечках сидела толстая цыганка, кормившая грудью ребенка. Она перебирала в руках засаленные карты, складывала веером и отгоняла ими назойливых мух. А еще чуть дальше, сосем рядом с рельсами, расположились нищие, изувеченные войной люди – безногие, безрукие,  со страшными, обожженными лицами. Перед каждым на земле лежала засаленная фуражка или пилотка.

Не помню, кто нас надоумил, но мы повадились дразнить нищих. «Кодики, попрошайки», — кричали мы, показывая языки, и сразу убегали едва кто-нибудь из них делал движение в нашу сторону. Так повторялось два дня, до тех пор, пока за этим занятием нас не застал отец. Ох, и здорово попало мне. Нет, он никогда не бил меня. Но стоять в углу и при всех делать вид, что я раскаиваюсь в содеянном, было так унизительно. Ближе к вечеру он повел меня к убогим извиняться. Я подходил к каждому и ломаном русском просил прощения за неправильное поведение. «Простите меня…Простите меня…Простите меня, пожалуйста…»  Мне было не так стыдно, как страшно. Я боялся смотреть на обрубки ног, на страшные тележки и грязные заросшие, загорелые лица. На одежде у многих блестели начищенные ордена и медали. Некоторые что-то отвечали, жали мне руку, другие смотрели на отца, наливавшего водку в жестяные, неизвестно откуда появившиеся кружки. Вечером за столом мама сказала: «Бедным и убогим быть не стыдно, стыдно разглядывать бедность»  В наказание за проступок я должен был выучить эти слова наизусть…

 

                                                                   ***

Потолкавшись на рынке минут сорок, с трудом выбираемся на чистую, зеленую улицу  и уже знакомой дорогой возвращаемся в гостиницу. У фонтана древняя старушка выкапывает из газона какие-то корешки и, тщательно отряхнув, складывает их в холщевую сумочку. У ледового дворца маршируют школьники. Пробегает стайка худеньких, смешливых девушек. По широкой улице, обгоняя трамваи, несутся черные «Мерседесы».  Лозунги на стенах домов провозглашают единство партии и народа, совместно построивших самое справедливое общество на земле – социализм.

Под вечер совершаем плановую экскурсию на Пхеньянскую студию художественных и документальных фильмов. Пройдя через проходную со строгим часовым у полосатого шлагбаума, привычно направляемся к памятнику великому вождю. Затем знакомимся  с постановлениями партии и правительства и лично гениального вождя, пронизанными отеческой заботой о развитии и совершенствовании важнейшего из искусств. Декорации к фильмам, киноаппаратура и на всех стенах фотографии вождей в окружении актеров и ликующего народа. Страна полностью обеспечила себя портретами, бюстами, памятниками и трудами великих вождей — отца и сына – и даже готова экспортировать труды и идеи.  В залах уменьшенные копии и макеты почти всех исторических и революционных памятников Кореи: триумфальная арка, монумент в честь основания партии, старинные дворцы, буддийский храм Пульгукса.

На небольшом холме съёмочная площадка. По узенькой улочке старого квартала корейского города начала двадцатого века тихо трусит рикша. Два маленьких, карикатурных японских жандарма с огромными не по росту карабинами наперевес, ведут куда-то рослого революционера. Из окон испуганно выглядывают любопытные обыватели. Параллельно по рельсам едет на тележке оператор со стационарной камерой на треноге. Идут съемки очередного фильма.

Вечером в гостинице познакомились с двумя кореянками из Алма-Аты, прибывшими сегодня рейсом через Пекин. Несколько дней они путешествуют вместе с нами. Рассказывают о Казахстане, о переменах, о надеждах на лучшую жизнь. О чем еще могут говорить люди, бывшие граждане СССР.

 

 

                                        ГРАНИЦА. 38 ПАРАЛЛЕЛЬ

 

  1. 10. 97 г.

Выставка достижений народного хозяйства не оставила никакого впечатления. Павильоны, плакаты, графики, товары, которых нет в магазинах, изобилие фруктов и риса. Чуть ли не самый выдающийся экспонат – огромная шестидесятикилограммовая тыква.  Макеты заводов, портреты вождей, Все безлико, как было раньше у нас  на ВДНХ в Москве.

Днем уезжаем на юг, в город Кессон, бывший ранее в незапамятные времена столицей единого государства, расположенный километрах в десяти от границы с нынешней Республикой Корея. Всего три часа езды, и вот она – тридцать восьмая параллель – незаживающая рана на теле многострадальной страны, пережившей и междоусобные войны, и столетнее татаро-монгольское иго, разделенная по решению  ООН (читай США и СССР) на два государства. Только зарубежная диаспора и с недавних пор корейцы Сахалина служат связующим звеном между простыми людьми одной разделенной на две части страны. Объединение – единственная мечта и надежда народа Северной Кореи на нормальную жизнь. Об этом говорят, об этом поют, лишь на это надеются. Ну а пока соотечественники  с юга подразделены в сознании северян на две категории: забитый, голодный, обездоленный, бесправный народ и марионеточная клика, управляемая из-за океана. Называют их здесь, не иначе, как «Южнокорейские собаки» — более точно перевода не получается. Собака в Корее не является символом благородства и преданности.  Назвать человека собакой –  значит оскорбить его.

В абсолютной темноте въезжаем на огороженную решетчатым металлическим забором  охраняемую территорию гостиницы. В лучах автобусных фар (в городе отключена электроэнергия) проходим в темный вестибюль. Тусклый огонек единственной свечи безуспешно пытается осветить стойку администратора. На лестничных площадках коптят самодельные светильники — жестяные банки из под пива, заправленные жиром (или маслом?) в котором плавает фитиль. В номерах нет и этого. Ужинаем наощупь, что вкушаем, даже на вкус не определить. Те, кто не страдал отсутствием аппетита, ночью страдал от коликов в желудке.   За пределы гостиницы выходить запрещено.

Сидим в номере у соседей, дверь открыта настежь – иначе задохнемся. На свет единственной свечи собралось человек пятнадцать. С каждым вновь прибывшим увеличивается число анекдотических ситуаций и синяков. То, дедок, перепутав комнаты, забрался в кровать к спящим женщинам, то паренек, проводив бабушку до туалета, из вежливости предложил посветить зажигалкой. Неизвестно, где тут правда, где вымысел, но все равно весело. Появилась водка, нашлись стаканы. Удивительное свойство  у водки появляться в нужный момент там, где появляются люди из России. Утром в одном из ящиков тумбочки нашелся  огрызок свечи. Он был таким маленьким — неудивительно, что вчера мы его так и не нащупали.

В центре бывшей демилитаризированной зоны до сих пор сохранены здания казарменного типа, в которых проходили в 1953 году переговоры о перемирии. По зданию каждой воюющей стороне и еще одно для рабочих встреч. Эта часть Кореи радиусом десять километров не знала артобстрела и бомбардировок. Через невысокие двустворчатые двери входим в зал, предназначенный для совместных заседаний. Широкий длинный стол под белой скатертью,  обтянутые белыми чехлами стулья, два микрофона. С разрешения лейтенанта – гида я посидел на стуле, где некогда восседал представитель ООН – американский генерал. На стороне КНДР присел семидесятилетний дед с Сахалина.

Документ о перемирии был подписан в четвертом по счету, специально оборудованном здании. Три стола в линию с разрывами около трех метров, накрытые плотным зеленым сукном.  Один – для правительства Кореи, второй для делегации ООН. Третий, нейтральный,  установленный по настоянию представителя Кореи служил местом передачи документов делегаций. Поскольку подписывалось соглашение о перемирии, а не мирный договор корейцы не сочли возможным брать документы непосредственно из рук врага. Гид многократно подчеркивал, что война еще не закончилась, и страна находится на военном положении. Границы не установлены и существует  только линия раздела воюющих сторон или иначе –  военно-демаркационная линия.

На последнем контрольно-пропускном пункте наш автобус повергли тщательному досмотру. Нас высадили, выстроили в шеренгу и поодиночке, с интервалом в пять метров через узенькую калитку пропускали на специальную площадку, где мы  должны были ждать автобус. Суровые  взгляды офицеров просвечивали нас с двух сторон насквозь. В глухие металлические ворота, створки которых с трудом отворили два тщедушных пограничника, протиснулся  автобус с нашими вещами. Минут десять едем вдоль высокой ограды, густо оплетенной колючей проволокой и увешанной гирляндами керамических изоляторов. Проехав арку с массивными «тюремными» воротами, стоящими посреди чистого поля,  пару шлагбаумов, прикованных к столбам огромными замками, останавливаемся на холме у трехэтажного каменного здания. Вдоль дорожек с чисто выбеленными бордюрами – портреты, транспаранты и прочая наглядная агитация, чуть дальше, на пятачке – Доска Почета – бравые парни, отличники боевой и политической подготовки. Типичная советская, образцово-показательная пограничная застава.

Метрах в тридцати  — несколько бараков, похожих на склады, дальше – стройка: металлические крашеные колонны, оранжевые каски рабочих в оконных проемах. Догадываюсь, что там уже Южная Корея. Между бараками, друг против друга, разделенные невысоким бордюром, пограничники КНДР в кирзовых сапогах и советской военной форме и пограничники республики Корея в синих мундирах под белыми касками. Оружия в руках нет, лишь у каждого на поясе расстёгнутая кобура. Вот она какая, та роковая черта разделившая страну. Два года назад северокорейцы поставили на холме трехэтажное здание из лоджий которого через стационарные подзорные трубы хорошо видна сопредельная территория.  В ответ Южнокорейцы начали строить свое здание как раз напротив первого. Видимо  тоже намереваются  возить туристов.  Будем теперь смотреть друг на друга.

Сама граница – невысокий бетонный бордюр, соединяющий середины стен шести бараков. Три из них, окрашенные в синий цвет,  принадлежат южанам, остальные, белые – северянам. Входим в белый барак, пройдя вдоль стены пересекаем границу, проходящую по шнуру микрофона,  который разделяет стол, стоящий поперек здания. У дверей северокорейские пограничники, в окна заглядывают военные из южной Кореи. Сплошной абсурд. По словам гида, если южанин заговорит с пограничником, то первому грозит дома восьмилетнее тюремное заключение. То же самое о северянах говорили мне прошлой осенью на юге полуострова. Отсюда до двенадцатимиллионного Сеула всего пятьдесят километров – сорок минут езды! Даже не верится, что так близко раскинулся современный мегаполис, в котором ночью светло, как днем; круглосуточно работают рынки, магазины, рестораны, где в любое время суток много прохожих.

Вижу, как наши бабушки тайком приветствуют южан, а те в ответ улыбаются и приветливо машут руками. Двадцать минут на осмотр и съемки и мы уезжаем. Наше место занимают другие туристы, судя по акценту и одежде, корейцы приехавшие из Китая. Поля начинаются сразу от колючей проволоки и ограждений под высоким напряжением. Эти поля на границе, по словам гида, как ничто другое, отражают мирную внешнюю и внутреннюю политику Партии и Правительства Северной Кореи. На другой стороне нетронутая природа и изредка сторожевые вышки. На обратном пути, проехав  через большой поселок на берегу чистой реки, мы остановились у  ворот старинного буддийского монастыря. Рядом с дорогой, у массивной монастырской стены, под гулкие ритмы барабанов танцевали местные крестьянки. С другой стороны дороги, за редким кустами на небольшой поляне, изрядно захмелевшие мужики, громко, не в лад распевали песни о великом вожде. Видимо сегодня  в воскресенье отмечался очередной пролетарский праздник. Из автобуса нас не выпускают. Дружинники с красными повязками на руках поворачивают назад приблизившихся к автобусу излишне любопытных подростков. Из-за кустов в наш адрес раздается брань, все понятно, нас приняли за японцев.

Наконец какие-то формальности соблюдены, и, поехав через узкие ворота, останавливаемся на берегу чистого озера. Мощеная камнем набережная, синее зеркало воды, широкие аллеи древнего парка, ручей, горбатый мостик, маленький пруд с карпами. Мы на территории старинного буддийского монастыря начала второго тысячелетия.  «Революция открыла двери монастыря и освободила одурманенных религией людей. Сейчас – это охраняемый государством, музейный комплекс», — объясняет нам гид.

 В глубине парка на возвышенности высокие резные ворота на деревянных колоннах и маленькая площадь с пагодой, окруженная тремя деревянными зданиями с раздвижными на полстены дверьми. В каждом изваяние Будды и сотен его воплощений. Стены в росписях, перед постаментом столик и ящик для пожертвований. На дне прозрачного ящика несколько монет. По словам гида, лишь немногочисленная категория отсталых, одурманенных людей приходит сюда молиться. Остальные, озаренные светом великого учения Маркса – Ленина – Ким Ир Сена не нуждаются в религии, и социалистическое государство сохраняет все это, как культурно-историческую реликвию. Так печально: дороги без машин, магазины без товаров, храмы без верующих…

                                                               ***

В гостинице нас ожидают корреспонденты столичных газет. Мы совершенно искренне благодарим всех жителей Кореи за гостеприимство, восхищаемся чистотой их городов, воспитанностью детей и изумительной красотой природы. За оставшиеся два дня успели сходить в зоопарк с огромными слонами и белыми носорогами.  Собрано все, что летает, бегает, плавает, ползает со всего света. На газонах пасутся черно-белые зебры и бородатые антилопы. Если осторожно приблизиться, можно дотронуться до них рукой…

Съездили на захоронение первого царя государства Когурё (приблизительно двенадцатый  век нашей эры). Восхищались старинными росписями на стенах гробниц, смотрели в суровые лица бородатых древних воинов, держащих за поводья могущих коней, охраняющих высокие курганы с могилами царей. Недолгий прощальный ужин завершился раздачей сувениров гидам, водителям и персоналу гостиницы. Все, до предела переполненные впечатлениями от двухнедельной поездки  по стране, мечтают теперь только о доме. Утром двадцать шестого октября, возложив двухсот долларовый венок к памятнику великому вождю, едем в аэропорт.

Прощай, Корея! Встретившись с тобой, я вернулся в свое прошлое, окунулся в атмосферу далекого детства и юности. Я пытался беспристрастно всмотреться  в твои сегодняшние ценности, в твою жизнь, чтобы понять свое прошлое и настоящее.

Прощай,  Корея!  Окажусь ли я еще раз  на твоей прекрасной, гостеприимной земле, полной страданий, отчаяния и надежды…

 

От сердца к сердцу,

 От звезды к звезде,

 Наверное, мосты я не дострою…

 Так быстро опадает спелый лист,

 И  первые морозы сковали льдом

 Растущую луну на дальнем озере,

 Где радуга цвела, качаясь на волне

 Под шепот облаков,

 Плывущих в глубине мерцающей воды.

Уже ничто не может растопить

Пьянящий иней на моих висках…

Из инея дострою я мосты

От сердца к сердцу,

От мечты к мечте.

 

 

                                                                       Пхеньян – Южно-Сахалинск,  1997 г.

 

 

 

                                                         Содержание

 

 

 

Предисловие ………………………………………………………………………2

                                                   Республика  Корея

 

Встреча…………………………………………………………………………     4

Сеул – Кенджу ……………………………………………………………….       6

Прошлое ………………………………………………………………………      12

Страна утренней свежести……………………………………………………     18

Храм Пульгукса ………………………………………………………………      27

Экскурсия в музей ……………………………………………………………      34

Намдемун ……………………………………………………………………..      39

До свилания,  Сеул ……………………………………………………………     41

Возвращение  ………………………………………………………………….     42

 

                              Корейская Народно-Демократическая Республика

 

Владивосток – Пхеньян ………………………………………………………     43

Встреча с прошлым …………………………………………………………..     45

Идеология ……………………………………………………………………..     48

Западноморский шлюз ………………………………………………………..    52

Мавзолей ……………………………………………………………………….   56

Гора Моянсан ………………………………………………………………….   59

Разделенные семьи ……………………………………………………………    61

Пхеньян – Вонсан …………………………………………………………….     67

Кымгансан …………………………………………………………………….     71

Рынок …………………………………………………………………………..    72

Граница. 38 параллель …………………………………………………………   75

 

 

 

 Сергей Ян. Страна отцовских грез: Путевые заметки. –М

Издательское содружество А.Богатых и Э.Ракитской (Э.РА), 2002 -260 стр.

                             Редактор  Я.Квятковская

 

Источник http://koryo-saram.ru/sergej-yan-strana-ottsovskih-gryoz/

 http://koryo-saram.ru/sergej-yan-strana-ottsovskih-gryoz-okonchanie/

 

ИНТЕРЕСНЫЕ СТАТЬИ
Рукотворный «Остров» стоит на трёх столпах: трудолюбии, веры в себя и четко поставленной цели. Здесь выращивают овощи, картофель и диковинных для Сахалина перепелов. Организовал и много лет руководит всем этим хозяйством Сергей Ким, который называет себя не иначе как «крестьянин».
Сегодняшнюю медицину без ультразвукового исследования представить невозможно. Владимир Дон вырастил целую плеяду врачей-узистов. Он стремится передать не только свои знания и опыт, но и другие ценности врачебной профессии, благодаря которым удается спасать здоровье малышей даже в самых тяжелых случаях.
"Я видела, как мои родители помогают соседям корейцам. То папаня мешок мелкой картохи для свиней отдаст, то маманя достанет для соседей уголь подешевле. В домах печки топились углём. А корейцы приносили нам зелень и овощи. Причем, оставляли миски тихо на веранде и уходили. Очень деликатная нация!"